– Я не стал мешкать, – говорит он, глядя на дорожку. – Я должен был попытаться спасти моих ребят. Шанс на успех был совсем крошечный, но это был шанс, и я им воспользовался. Я выбрался из траншеи, дававшей хоть какое-то прикрытие, и бросился к пулемету. Пулеметный расчет состоял из четверых. Один справлял малую нужду, еще двое курили, а последний спал на посту. К счастью для меня, они не сразу заметили опасность. Я крикнул и без всякого сожаления расстрелял всех. Первым – писающего парня, потом остальных – совсем молодых ребят. Думаю, их парализовал страх от внезапности и ярости моей атаки. Словом, я в одиночку расправился со всем пулеметным расчетом.
– Эдвард, так это же невероятно храбрый поступок! – восклицает Элинор. – Тебя за это наградили медалями?
– Частично, – кивает он. – Но я еще не все рассказал.
– Тогда продолжай, – шепотом просит Элинор.
– Я завладел пулеметом. Я был взбешен. Элинор, ты можешь это понять?
Он поворачивается к жене, всматривается в ее лицо. Никак у нее мокрые глаза?
– Эдвард, я не сужу тебя строго за убийство тех четверых, – говорит она. – Вы были на войне, и ты делал то, что должен. Защищал себя и своих солдат. – Она ободряюще сжимает ему руку. – И что было потом?
– Я развернул пулемет в сторону немецких позиций. Я стрелял без остановки, и это позволило не только одному взводу, но и всей роте… точнее, тому, что от нее осталось, собраться и перейти в наступление, поливая немцев огнем. Эти жалкие гансы бросились бежать. К тому времени я неимоверно устал, но продолжал стрелять. Трофейный пулемет помогал мне защищать моих солдат. Я снимал вражеских снайперов и вышибал из вражеских голов любые мысли о возможном наступлении.
– Боже мой! Эдвард, да ты проявлял чудеса храбрости! Я только не понимаю, почему ты отказался это признать.
– Потому что наш успех оказался временным, – качает головой Эдвард. – Отступившие гансы вернулись снова, исполненные ненависти и желания мстить. Кончилось тем, что я потерял всех своих ребят. Одного за одним. Я их подвел. Мы часами, под огнем, вытаскивали раненых из грязи, где они умирали, и пытались переместить их в безопасное место, надеясь, что санитары Красного Креста их спасут. Большинство умерло самым жутким образом. Элинор, я не могу говорить об этом. Просто не могу. – Эдвард обнаруживает, что весь дрожит а у Элинор по щекам катятся слезы. – Я насмотрелся неописуемых ужасов. Все мои усилия оказались бесполезными. Так мог ли я согласиться на чествование, когда на самом деле это был полный провал?
Дальше они идут молча, держась за руки.
В какой-то момент Элинор останавливается и поворачивает мужа к себе. Его лицо оказывается в ее ладонях.
– Тебе не нужны медали. В чудовищных условиях ты сделал все, что смог. В глубине сердца ты это сознаёшь. И это главное. Но ты так и не рассказал мне, куда уходят деньги!
– Ах да, – вяло улыбается Эдвард. – Одному из тех, кого я тогда вытащил из грязи, было всего семнадцать. Парень по фамилии Портер. Рядовой Портер. Его ранило гранатой. Чудо, что он вообще выжил, потеряв столько крови и получив серьезные ожоги… Но он остался жить, хотя его тело было серьезно покалечено, а разум и того хуже… Не стану утомлять тебя подробностями. Портер остался инвалидом, не способным жить без посторонней помощи. Ему сделали несколько операций. Он долго лежал в Королевском госпитале в Сидкапе и других местах, где врачи пытались вновь соединить его разум с телом. Безуспешно. Кончилось тем, что он поселился у своей сестры Вайолет. А у нее муж, маленькие дети. Семья еле сводила концы с концами. Ухаживать еще и за братом она была просто не в состоянии. В отчаянии она написала мне, спрашивая, могу ли я чем-нибудь помочь. И тогда я сделал то, что считал единственно правильным. Я стал оплачивать содержание Портера в центре Красного Креста, который находится в колонии Хит. Эта колония создана для эпилептиков, но они выделили место под госпиталь для инвалидов войны. Теперь ты знаешь, куда уходят деньги.
Элинор смотрит на Эдварда. Ее рот раскрыт от изумления. Эдвард догадывается, что такая правда очень далека от картин, нарисованных ее воспаленным воображением.
– Но я просто не могу понять надобность в подобной секретности, – помолчав, говорит она. – Почему ты так себя вел?
– Я не хотел шумихи. Не хотел медалей. Одна жизнь – это все, что я сумел спасти. Остальные погибли или умерли от ран. Мог ли я позволить чествования в свой адрес? Я не хотел ни говорить, ни думать о прошлом, ни тем более выслушивать хвалебные речи. Лучше, если никто ничего не будет знать. Вайолет охотно меня в этом поддержала. Это бы осложнило и ее жизнь. Они с мужем гордые. Не хотят, чтобы знали, что кто-то оказывает им помощь.
– Боже мой! Эдвард, как я могла усомниться в тебе?
Она вновь обхватывает его лицо и привлекает к себе.
– Я должен был бы тебе рассказать, – мягко говорит он, гладя ее по щеке. – Прости. У меня не слишком хорошо получаются… – он замолкает, тщательно выбирая слова, – откровения о себе. В последнее время я редко бываю дома. Неудивительно, что…
