Прошло буквально минута — две, которые прошли в молчании и испытании друг друга взглядом, как в камеру быстрым шагом вошёл Даур с ковшом воды и глиняным стаканом в руке. Вопросил взглядом главного здесь Лексу, «кому подавать-то?» На что получил кивок красноречивый ответ, в виде кивка головы в сторону привязанного. После этого, Даур, ловко налил воду в стакан, и поднеся его краешек к губам парня, аккуратно помог тому напиться, не пролив при этом ни капли мимо. Опыт! А после, получив ещё один кивок, теперь уже в сторону двери быстро ретировался за неё, успев услышать слова благодарности от пленника, но, подумалось Остапу, на свой счёт он их вряд ли посмел принять, оставил всё Лексе. Не по чину ему благодарности заключённых выслушивать и принимать.
Остап же, как напился воды, не стал больше ломать комедию и злить Лексу, начав свой не длинный рассказ:
— Моим прадедом был Аким из Рода Барсука, что в одну из Велесовых ночей пропал, заплутав на каком-то из перекрёстков Порвинга, но думаю, это уже и так, без меня известно.
Лекса молчал, не удостоив даже кивка.
— Думаю, известно. — кивнул сам себе Остап, и продолжил — Но, думаю, не знаете вы того, куда он тогда делся. А он, по его словам, долго плутал, как я знаю, но всё же нашёл выход с тех дорожек в Мир. Сначала думал, что обратно попал, но быстро сообразил, что Мир, хоть и похожий, да другой. Там были те же звёзды, их он узнал, но была одна Луна. И местность была ему совсем не знакома. Дальше подробно не знаю, потому, что мало досталось мне информации о нём, ушёл он довольно таки давно. Я его лично не видал. Только от родных что узнал. Попал он в тот Мир почти тогда, как там началась страшная отечественная война с иноземным врагом. Воевали пять лет! Он пошёл на войну, хоть перед этим и успел завести семью, поставил свой дом. На войне он выжил, вернулся, хоть и был ранен, но семья зажила, как могли, передавая своим сыновьям знания о Роде и своём Мире. Но всю жизнь свою Аким искал возможности вернуться в свой Мир, но не находил путей — дорожек. Путей не было. А сыновья подрастали, и принимали его науку за сказки, всё меньше и меньше они верили ему и в его рассказы.
Какой-то звук прервал рассказ Остапа, он поднял глаза, в поисках его источника и нарвался на горящие глаза Лексы, а звук шёл от щёлкнувших костяшек пальцев.
— Как же он не смог воспитать чад своих в вере своей?
— Да просто всё, — пожал плечами на то Остап, — в нашем… кхм, том мире нет и не было магии.
— Чего?
— Ну, ворожбы, волшебства…
— Как это?
Опешил Лекса, и все чувства негодования разом с него слетели.
— Вот так, — обречённо пожал плечами Остап, ибо больше ничем двигать он не мог, — и Боги там другие. Точнее даже, мы их там не видели и не слышали. Не многие и верят в них. Да и разные народы почитают разных Богов. Нет единого, каждый доказывает свою веру истинной, а другие все — ложными.
На Лексу сейчас было больно смотреть, Остап даже проникся к нему жалостью, что ли. Тот растерял всё своё самообладание, оглядывался, словно опасался, что только за то, что он слушает такие речи, ему прилетит ему от Богов.
— Да как же можно жить так?
Прошептал он. Костяшки на его руках снова хрустнули в бессилии, а руки затряслись. Устои Мироздания были подорваны одними речами этого парня. А тот продолжал спокойно вещать и ничего с ним не случалось, он даже не волновался при этом. Сидел и рассказывал, словно азбуку читал перед учителем. Спокойно и с достоинством, только грусть была чуть слышна. Но явно не в тех словах она сокрыта, а просто жалел парень родича своего. И видел при том Лекса, что нет ни слова обмана или лжи в тех словах еретика этого. А ведь были те слова страшнее признания в убийстве жителя Мира Лексы, они грозили убить веру в нерушимость и всевластие Богов.
— Не знаю, я всегда так жил, мне другого и знать не дано было. Пока сюда не попал. Науку ту сыновья растеряли, не желая её знать, а прадед… За юродивого он в селе слыл.
И снова хруст суставов, и словно глухое утробное рычание послышалось Остапу. Но он продолжил, вздохнув:
— И к нам, потомкам его, отношение было такое же, как к родным недоумка. Только и держались спокойно, не требуя лечить больного, так как Аким воевал. Ветеран, значит, и уважение за то всё равно было. Но на нас-то оно не распространялось. Тяжело жить было. Молодое поколение уже и не помнишь за что считали Акима и родных его дурачками, но отношение оставалось. Жили тяжко, и переехать на другое место возможности не было. Тяжело люд в стране победительнице в страшной войне, похоронившей миллионы, но спасшей больше жизней, восстанавливался. Но, сдюжили и это. Так и жили. Живём. Живут.
И снова хруст. Но на сей раз Лекса подскочил со своего стула, а тот от такого движения отлетел к стене. Остап вздохнул: