– Дома есть ее фотографии… Еще в студенческие годы она дошла до районного конкурса мисс Токио, есть большое цветное фото ее в купальном костюме, снятое специалистом.
– Понимаю, она гордится своим телом и, значит, из тех людей, что любят производить впечатление, верно?
– Ничего подобного.
– Почему?
– Как – почему?..
– Выходит, если это ваша жена, ее и словом не задень?
Мужчина украдкой следил за лицом собеседницы. Оно почти не выражало неприязни, диктующей обычно такие вопросы. Но именно это заставило его насторожиться.
Он колебался с ответом, и секретарша как ни в чем не бывало продолжала:
– Уж такие-то вещи вам надо бы знать. – Она посмотрела ему прямо в глаза и, будто во рту у нее была невидимая соломинка, краешками напряженных губ втянула остаток пива. – Всерьез беспокоиться о ваших делах никто не будет.
Она права, подумал мужчина. Но выслушивать приговор у него не было никакого желания. Ему казалось, будто из всех его пор, точно из губки, придавленной ногою, сочится липкое отвращение. Надежда распалась, как корочка льда на замороженном мандарине.
– Но ведь мне разрешили пользоваться записями подслушанных разговоров, а посторонних к ним вроде не допускают.
– То, чего трудно достигнуть, не всегда идет нам на пользу.
Кокетливое предостережение. Что ею движет? Неприязнь, хитрость, а может быть, благожелательность? Но, как и то, чего трудно достигнуть, благожелательность не всегда идет нам на пользу. Хотя мужчина и привык к благожелательности посторонних людей.
Им подали на алюминиевом подносе обед. Ничего не ответив, мужчина поспешно принялся за еду и вдруг понял: он до того изголодался, что даже не ощущает вкуса пищи. Какое-то время оба сосредоточенно жевали. Когда они доели тушеную свинину с овощами, женщина взглянула на часы и, смеясь одними глазами, показала мужчине запястье. Параллельно ремешку сантиметра на три тянулся красный шрам.
Мужчина ломал голову, откуда этот шрам взялся. Наверное, след насилия, о котором секретарша заявила уже дважды. Или она намекает на неудавшееся самоубийство, пытаясь пробудить в нем сочувствие? На первый взгляд с главным охранником у нее полное единодушие, но, возможно, это лишь видимость. Что, если это – головокружительное хождение по канату, протянувшемуся от злодея к жертве? И если женщина вдруг приоткрыла щелку, ею, пожалуй, надо воспользоваться.
Она опередила его:
– Я выгляжу несчастной? Или счастливой?
– Да нет, несчастной вас вроде не назовешь.
– Почему вам так кажется?
Наверное, нужно было сказать: да, вы выглядите несчастной. Тогда бы каждый из них смог признать в душе, что они нужны друг другу.
– То, что мне кажется, как вы понимаете, не имеет никакого значения…
Оттопырив верхнюю губу, секретарша чуть улыбнулась и, резко отодвинув стул, встала.
– Не зайдете ко мне в кабинет?
Приподнимаясь, мужчина ответил:
– А какая мне будет от этого польза?
Щиколотку точно обожгло. Она пнула его носком туфли. Кожа содралась, и выступила кровь.
– Только о себе и думаете. Противно.
– Ничего не поделаешь.
Женщина, не оборачиваясь, пошла вперед. Мужчина промокнул ранку бумажной салфеткой, которой до этого вытирал рот, и двинулся вслед за ней, пробираясь по узким проходам между столиками; поднявшееся в нем раздражение смешивалось с болью от ссадины. Точь-в-точь избалованная обезьянка. Какое она имеет право вести себя так?
У выхода из столовой столпилось человек двадцать. Двое стриженых в спортивных трусах поочередно избивали мужчину средних лет в белом халате. Возможно, это были те самые парни, с которыми он уже встречался, а может, и другие. Их жертва – мужчина в распахнутом белом халате с оторванными пуговицами сидел на корточках, привалясь к стене. По майке, туго обтягивавшей его жирное тело, веревочкой вилась струйка крови, лившейся из носа. Один из стриженых, с пухлой, как сдоба, мордой, сорвал со своей жертвы очки и стал топтать их ногами. Сообщник его, выпучив глаза, один из которых был искусственным, пинал мужчину коленом в лицо, нос у того был разбит и сморщился, как переспелая виноградина. Но никто из толпы не препятствовал избиению. Видимо, в этих обстоятельствах неожиданное вмешательство никакой пользы не принесло бы.
Пухломордый заметил секретаршу. Он приложил к вискам большие пальцы и помахал ладонями, будто это слоновьи уши. Одноглазый улыбнулся, оскалив ровные белые зубы. Ни к кому не обращаясь, секретарша сказала:
– Ну-ка, повтори наизусть таблицу умножения.
Пухломордый горделиво поджал губы и поскреб пальцем щеку. Потом издал звук, будто щелкнул по горлышку бутылки. И стал нараспев декламировать:
– Дважды два – четыре, дважды три – шесть, дважды четыре – восемь, дважды пять – десять, дважды шесть – двенадцать…
Люди, наблюдавшие эту сцену, опустили глаза и замерли. У всех были недовольные, надутые лица. Правда, мужчина не понял, осуждают они секретаршу, пухломордого с одноглазым или их жертву. А в это время одноглазый уставился – не разберешь, настоящим или искусственным оком, – на мужчину. Мужчине стало не по себе, будто его заставили справлять нужду на людях.
