Бесконечный голод сжигал огнем. О, эти последние стоны, вздохи, всхлипы, всхрапы и вскрики людей, такие разные на вкус! О, прелесть последних дыханий, из которых сначала надо выпивать сок, а потом выедать плоть! Нет одинаковых. Да, хозяин дважды в году, зимой и летом, отпускал его на веревке в село, где умирали старики или околевал скот. Праздничное угощение! Но старческие дыхания дряблы и сухи, а звериные — горьки, безвкусны, а иногда и ядовиты! И бес прилетал распаленным и злым, с новыми силами строил козни, рвался с крюка и пытался перегрызть цепь. Но шаман был священным магом, и убежать от него бесу было не под силу.
Хозяин так ослабил его слух и нюх, что бес потерял связь с сородичами, а раньше ведь всегда знал, где на Кавказе гудят шабаши и волнуются сходки. Он был так обильно кроплен святой водой, что стал бояться всякой воды, хотя прежде любил плескаться во владениях бога Воби, который напускает ливни, когда вздумается, и с громом садится каждую ночь за свой льдистый ужин.
Раньше бес понимал мысли людей, мог внушать им прихоти похоти, ревность и злость, но бубен и колотушка отучили и от этого, выбили вон всё нутро. И двойники вышли из-под власти, а когда-то он крутил и вертел ими сколько угодно, не пуская обратно в тела или воруя их тени, или водя по округе, или мороча кликами и разными голосами.
Иногда он пытался наступать на шамана. Распалившись, в голос брехал:
— За что цепь? За то, что бес? И свинью режут не так, а жарить! Смотри, царь Бегела будет мучить! Сучить-щучить! Мука! Мукота! Мучища-ща!
Но шаман только стегал его плетью из буйволиных хвостов, оглушая колотушкой и воем рожка:
— Пошел в шкаф, проклятый заика!
Случалось, бес начинал по-другому, издалека:
— Ты — такой же, как я! Еда, питье, нужда, спать. Моя случка при луне, а твоя — всегда-да-да. Скучно в горах-ах? Иди назад, меня пусти! Вот, сделаю тебя шейхом в Аравии! Или: визирь в Каракоруме! Питиахш Керасунта! Владеть Диоскурией! Золото, рабы, бабы, избы, лбы — твоё-ё-ё! — врал он и знал, что врет — ничего этого сделать он не мог, это было под силу только большим демонам; знал это и шаман.
Сейчас бес нутром чуял, что с хозяином что-то неладно. Что плохо для людей — то хорошо для бесов! И он довольной тихой сапой бесшумно отполз в угол, где скромно улегся ждать.
Воловья шкура хлопала и зловеще надувалась на ветру. По пещере гуляли сквозняки и свисты. Шаман ворочался на бараньей подстилке. Как-то странно икал, рыгал, коряво проговаривал гневные звуки и целые фразы, глядя невидящими глазами на двойника в упор. С губ летела пена и сукровица. Двойник отводил глазницы, ёжился, отсвечивая голубым. Бес в волнении слонялся по пещере, сторонясь наскальных знаков и отшатываясь от опасной полки, с которой слышалось шипенье шара и глухой шепот ножен.
Вдруг шаман сел, слепо повел головой и проревел несколько дробных, утробных слов. И двойник вмиг исчез — только заскрипела воловья полость да упал кусочек камня. Шаман повалился навзничь и затих. А пламя в плошке задергалось, хирея и угасая.
Не растерявшись, бес плюнул на огонь. И он погас. Вервь ослабла. Не отрывая глаз от полки, опасливо пятясь и пялясь на молчаливое тело хозяина, он кое-как вылез наружу. Слежавшиеся крылья чуть не подвели его, но он судорожно задергал ими, со скрипом раскрывая во весь размах, и заковылял к откосу. Онемевшие лапы скользили по проледи. На ходу он изогнулся, перекусил веревку, увеличил прыжки и рывком снялся с обрыва. Вскачь прочь в ночь!
Бес мчался на восток. Бежать в Индию надоумил его один старый дух, калека-кадж, с которым он успел как-то пошушукаться в кустах, пока хозяин собирал маковую слезу для своих мазей и снадобий. Этот плешивый колченогий старикан сказал, что бежать надо прямо в Индию, где легко затеряться среди всякой нечисти:
— Если удерешь — то держи путь на восток! Здесь, на Кавказе, шаману известны твои пути. А в Индии, Большой Долине, можно надежно укрыться от мучителя!
Бес запомнил совет и сейчас мчался, огибая утесы и пересекая ущелья. Воздушные омуты свистят и грохочут как камнепады. Пар слоист и курчав. Он летел уже долго и с непривычки устал. Крылья стали неметь, скрипеть и гнуться. Трещали перепонки. Он выворачивал морду назад и чуть не столкнулся с тучным и рыхлым демоном — тот вихрем просвистел мимо, проклиная всё на свете:
— Огонь, пожар и жар!
Бесу были знакомы эти ленивые демоны дымов, которые вечно коптятся над кострами, где жарят и смолят. Они жиреют от запаха крови, купаясь в дымах, как в прибое. Жируют без дела и знают места, где есть поживиться зазря. Но не до них сейчас! Воля! Свобода! Не плен!
