– Мне тяжело… – признался Кайоши. – Мне так тяжело, что в моей голове только разрозненные клочки, из которых не складывается картина. Вы же знаете меня, Цу-Дхо. Я не из тех, кто идет на риск. Я привык все держать под контролем и приучил себя к порядку. Я разложил жизнь, как фишки на гобане, но все рухнуло. Я боялся, что меня не поймут: связь Такалама и Ли-Холя до сих пор не прослеживается, поэтому я не хотел раскрывать вам видения до тех пор, пока не выстрою правильную цепочку. Мне казалось, я теряю дар. Но это не так. Просто все очень глубоко запрятано.
– Я читал великое множество дневников провидцев, – сказал Цу-Дхо, помолчав. – Но никогда не встречал подобных рассуждений. Я верю вам, Кайоши. Я верю, что Драконы недаром посылают вам эти сны, однако вы погубите себя, если продолжите заниматься ими. Император не простит очередной ошибки. По храму ходят слухи, что Боги-Близнецы прокляли вас за непослушание, а теперь вдогонку случилась эта история со свитком…
Доо и Ясурама ненадежны, как весенний лед, а еще с ними Осита. Если я велю наказать его, это поднимет волну перешептываний, а если умолчу, Доо может о чем-то догадаться. Он, конечно, наивен, но не так глуп, как Ясурама, ибо привык уравновешивать свой крохотный талант интриганством и хитростью. Право, Кайоши, я не знаю, что нам делать.
– Ничего не делайте, Цу-Дхо. В этом храме для меня все кончено, – обреченно сказал провидец. – Я не знаю, из-за чего это произойдет. Знаю только, что не из-за вашего доноса. Драконы не показывают мне, сколько бы я ни просил. Значит, на то их воля. Но вы должны пообещать мне, что поможете, пока есть время. Возможно, вместе мы поймем больше. Я не могу записывать сны, а запоминать их все очень трудно: они постоянно меняются. С этих пор и до моего последнего дня здесь прошу вас, будьте моими руками, Цу-Дхо. Записывайте видения для меня и читайте на наших прогулках. Таких, как эта. Если я рожден оберегать императора и Чаин, я сделаю это любой ценой.
Сиина долго стояла перед дверью, не решаясь постучать. Астре уже не было рядом, и уверенность пропала. Пальцы одеревенели от холода, крыльцо замело, и порченая погрязла в сугробе почти по колено. Взглянуть бы в окно, но на подоконнике стоял фонарь, и за мутью стекла от него ничего не было видно. Цель ныла, не отвечала на вопросы. Тревоги оказалось столько же, как в тот раз, когда Сиина решила зайти в сарай.
Она потопталась еще, обернулась к метели, в которой растаял Астре, и, собрав волю в кулак, постучала в дверь. Тут же раздался истошный собачий лай, и сердце заколотилось испуганным зайчонком. Этим жестом Сиина вверяла судьбе всю себя.
Вслед за брехом и скулежом послышались шаги и скрип.
– Стих новогодний говори! – потребовал хозяин.
Сиина испуганно молчала. Через минуту дубовое полотно дрогнуло и распахнулось, чуть не сбив ее. На пороге стоял худой мужчина, состоявший, казалось, сплошь из жил. Левая часть его лица была изуродована глубокими шрамами, глаз в этом месте скрывала седая челка. Волосы доходили до плеч жесткими косматыми патлами.
Мужчина был одет в шерстяную, давно не стиранную тунику и грубые штаны, поверх которых белел заляпанный кровью фартук. В руках блестел мясницкий нож, а у ног сидела здоровенная серая псина, готовая броситься на порченую.
Увидев гостью, Зехма что-то сказал собаке, и та убежала, поджав хвост. Потом он схватил Сиину за грудки, притянул к свету и пристально посмотрел в лицо. Заглянул ей за плечо – нет ли кого? И швырнул девушку в дом с такой силой, что та грохнулась, споткнувшись о порог. Собака забрехала, но не появилась.
Внутри одуряюще пахло кислым рассолом, дымом и перцем, лавровым листом, жареным мясом. Сиина захлебнулась густым воздухом и закашляла. Угрюмый Зехма запер дверь на засов, сбросил сапоги и, не говоря ни слова, прошлепал босыми ногами по шкурам к столу возле печи, где лежала кабанья туша, которую он с завидным умением продолжил разделывать.
Сиина робко разулась. Смутившись вытряхивать снег на пол и боясь открыть дверь, чтобы высыпать его, торопливо собрала ледышки, покатившиеся во все стороны, и кинула обратно в обувь.
Зехма не обращал на нее внимания, будто запустил не порченую, а сквозняк. Зато Цель успокоилась. Наконец-то, впервые за долгое время. Сиина тихонько шмыгала носом, вспоминая ладони Астре и проталины под ногами. Она сняла ватник, шаль и платок, стянула мокрые носки и, сев прямо на полу, начала растирать непослушными руками пальцы на ступнях.
Зехма временами зыркал на порченую из-под густых светлых бровей. Он совсем не походил на Иремила, но тоже отличался высоким ростом. Сиину не пугало лицо мужчины, уж чего-чего, а на шрамы она за всю жизнь насмотрелась с лихвой, и никакие уродства не могли заставить ее не полюбить тотчас этого угрюмого охотника, пустившего ее в дом без единого вопроса.
