Вернувшись в Москву, свои первые сочинения в стиле античной трагедии я прочитал в клубе юных искусствоведов, который посещал при Пушкинском музее, а затем и на подготовительных курсах Московского университета на дне филолога. Тогда же отправил тексты Вениамину Александровичу Каверину в Переделкино и получил ответ, в коем содержалось пожелание успехов начинающему литератору. Помню, как, окрыленный поддержкой, тут же стал носить рукописи в толстые журналы, но опубликоваться удалось только через семнадцать лет в «Октябре».
Это была повесть «Калугадва».
Калуга-2, бывший Сергиев скит, станция Киевской линии железной дороги на направлении Фаянсовая — Сухиничи. В конце 80-х я часто бывал здесь: на попутке добирался до городского автовокзала, где пересаживался на рейсовый автобус Калуга — Козельск, чтобы ехать в Оптину пустынь.
Запоминал названия населенных пунктов, встречавшихся по дороге, — Сикеотово, Перемышль, Полошково, Каменка, Нижние Прыски.
Автобус поднимался на гору, с которой тут же и открывалась панорама на пойму реки Жиздры, в мутной, зеленоватого цвета воде которой плыли трубящие ангелы, что украшали перевернутые монастырские башни.
Прислушивался к их гласу и не находил в нем ничего страшного, апокалиптического, отчего из ушей начинает идти кровь. Скорее обретал внутренний покой, даже умиротворение сродни тому, что испытывал в детстве, когда тошнота отступала и я обессиленно погружался в мерцающую полудрему. Видимо, это было памятование того, что в детстве меня очень сильно укачивало. Тогда мне даже казалось, что мой организм живет какой-то своей отдельной жизнью, и вот именно в тот момент, когда происходило трагическое несовпадение внутреннего и внешнего его бытования, приключалась между ними война.
Местность приятной войны.
Остановка на местности.
Я выходил из автобуса и километра два еще шел пешком к монастырю через лес. Здесь было совсем тихо. Огни Козельска, оставшегося на противоположном берегу, изредка протыкали неподвижную темноту-мглу. Останавливался, слушал эту тишину, заглядывал внутрь огромного, рубленного в лапу дубового сруба источника, где неподвижно стояло глинистое небо середины ноября. Вода здесь казалась густо-красной, даже бурой, она не пропускала свет до самого дна, которое представлялось илистым и льдистым от бьющих в многочисленных рваных оврагах поймы реки Жиздры ключей. Размышлял о возможности остаться здесь навсегда, в этом сумрачном, заболоченном лесу, соблюдая при этом непременное условие — никогда не поднимать взгляд туда, куда устремлены покрытые мхом и наростами в виде растительного орнамента деревья. Всегда смотреть только вниз, только в места соединения узловатых корней, столь напоминающих старческие ступни, с землей, покрытой жидкой травой и гнилыми палыми листьями. Ползать здесь, пресмыкаться, выискивать в брошенных норах остатки шерсти, яичной скорлупы, пчелиных сот, обрывки газет, засохшие хлебные крошки, напечатанные на дешевой бумаге образки. Вполне возможно, что изображения святых угодников Божиих, также имевших возможность представать и в образе святых помощников, не имели ни малейшего портретного сходства, совершенно разнились с реальным обликом подвижников благочестия, ведших, как известно, аскетичную, исполненную многих лишений жизнь и не могущих выглядеть так, словно их вылепили из пряничного теста.
В ту поездку в монастыре я оказался уже затемно и на ночлег получил место в угловой башне, расположенной слева от святых врат. В просторной, плотно заставленной двухъярусными кроватями комнате все уже спали. Это было целое сонное царство, царство хриплого дыхания, зубовного скрежета, фистульного свиста, дребезжащего храпа, напряженного сопения, редких бессмысленных выкриков, глухих стонов, даже отрывистого лая царство. Чувствовал себя здесь находившимся в геенне огненной, также известной и как ущелье Еннома, что зажато между скалистыми уступами.
Кодорское ущелье.
Рокский тоннель под горой Сохс.
Поток Когайонон, вытекающий из отрогов Сюрю-Кая.
Девятый вал Узун-Сырта.
Разрозненные нагромождения окаменевшей лавы вулкана Карадаг. Разбросанные десятибалльным штормом Енишарские холмы.
Повесть «Калугадва» состояла из, как могло показаться на первый взгляд, разрозненных эпизодов из жизни мальчика Жени Черножукова, который жил с бабушкой Фамарью Никитичной, высокой худой старухой с выпученными глазами, и ее многочисленными родственниками в деревянном бараке близ станции Сергиев скит.
Впрочем, ее зловещий внешний вид полностью вводил в заблуждение, так как совершенно противостоял ее внутреннему душевному складу, ведь она обожала своего внука и называла его голубком.
А голубки и кружились под расписанным звездами сводом Введенской церкви.
Вот один эпизод из повести, где описывается, как Фамарь Никитична возила Женечку в Оптину Введенскую пустынь. Сначала на попутке они добирались до городского автовокзала, а потом пересаживались на рейсовый автобус Калуга — Козельск.
