Обри задумался. Стоит ли ему входить в неизвестный ночной кабачок? Можно с уверенностью сказать, что это ночной кабак. Чтобы убедиться в этом, достаточно было в этот поздний час видеть лучи света, пробивающиеся через щели в ставнях, и слышать долетающий оттуда глухой шум. Недоумевающий Обри прислушивался к этим звукам, которые не позволяли, однако, судить о том, какого рода собрание там происходило. Смотря по тому, что именно он воображал, он придавал этим сливающимся голосам то мирный, то угрожающий характер…
Но случилось так, что дверь отворилась снова и пропустила трех граждан, совершенно спокойных и твердо стоящих на ногах, на них, как на Обри, были поношенные брюки и спортивные рубашки. В ту же минуту в бар вошла довольно приличная чета. Обри, уже не колеблясь, вошел вслед за ними.
Они прошли первое, плохо освещенное, помещение, занятое цинковой конторкой в форме дамской шпильки, оставлявшей небольшое свободное пространство. Типичный для парижских баров зал в этот час ночи был совершенно пуст. В следующих залах было более оживленно. Обри с самого начала успокоился насчет последствий своего предприятия. Это, собственно говоря, был не кабак. Он больше походил на обычное кафе без всяких претензий. Здесь были мраморные столики, на стенах — зеркала в поцарапанных рамах, в углу — расстроенное пианино; много табачного дыма и многочисленное собрание кутил, большей частью из самых подонков того особого мирка, который принадлежит к любителям велоспорта. Кабачок был местом ночных и дневных свиданий всех, кому велосипед дает какой-нибудь заработок. Из механических мастерских, велодрома сюда стекались своры мастеровых, служащих, учеников и чемпионов-велосипедистов, к которым примешивались люди сомнительной репутации, презирающие «Буффало» или «парк Принцев», и которые, приходя сюда, поддерживали старую традицию.
Появление Обри прошло незамеченным благодаря людям, вошедшим раньше его. Впрочем, собравшиеся обратили свое внимание на Жана Морейля и его спутницу, которая в ту минуту расточала свои ласки собачонке шоколадного цвета с зеленым бантом на голове. Это животное млело от удовольствия и не отходило от саквояжа из рыжей кожи.
Женщине кричали со всех сторон:
— Змей, Ява! Змей!
Девушка, казалось, не была расположена их показывать. Брови ее были нахмурены, она бормотала что-то нечленораздельное, между тем как спутник ее глядел на нее насмешливым взглядом.
Обри уселся неподалеку от трех собутыльников, шумливое настроение которых было ему на руку. Эти пьяницы, наверное, разговорятся с ним, и он от них многое узнает… Между тем он внимательно прислушивался к перебранке между Жаном Морейлем и его подругой.
— Показывай змей, раз тебя просят! — говорил Морейль.
Она не покорялась. Не спуская с него горячего, свирепого взгляда, полного любви и бешенства, она шептала:
— Говори правду, Фредди! Ведь я видела, видела, видела тебя! Видела верхом на лошади сегодня утром! Странно, но так оно было, я не рехнулась!.. С кем ты был? Кто она, такая шикарная? Кто? Я хочу знать! На остальное мне наплевать!.. Кто эта девка?.. Я окликнула тебя. Почему ты не ответил?..
Лицо Жана Морейля приняло какое-то особенно жесткое выражение. Он отрезал:
— Брось трепаться! Совсем рехнулась! Не знаю, о чем ты говоришь.
Ява сдерживала слезы. Все глядели на них. В воздухе нарастало любопытство.
— Бросишь фокусничать? — процедил мужчина сквозь зубы.
Ява с мрачным отчаянием опустила голову.
В публике снова закричали:
— Змей! Змей! Змей!
Кто-то крикнул;
— Показывай ты, Фредди! Покажи разок змей сам, Фредди!
— Вот это ловко будет! — заметил один из соседей Обри.
Хозяин бара, человек с толстым животом и голыми руками, начал уговаривать Фредди, не отходя от своей стойки, где он то и дело звенел стаканами:
— Да ну же! Фредди! Удружи! Давно мы тебя не видали за работой, лентяй!.. Господа и дамы, захотите только и вы увидите опасные опыты Ужа-Фредди!
— Фредди! Фредди! — раздавалось со всех сторон.
— Дай чемодан! — приказал Жан Морейль Яве. — Так и быть, покажу, что умею.
На его губах появилась самоуверенная улыбка. Он снял пиджак, засучил рукава розовой с белыми полосками рубашки до локтей.
На правом предплечье была татуировка: синий уж, обвивающий руку.
Перед ним на стол поставили открытый чемодан. Он присел на корточки по-восточному и поднес к губам легкую свирель.
— Тише! — скомандовал хозяин бара.
Ява уныло отгоняла слишком любопытствующих зрителей.
Сосед Обри был маленький смуглый парнишка, сухопарый и угловатый; согнутая спина его указывала на увлечение велосипедным спортом. Вместе с двумя Другими товарищами, не менее тощими, чем он сам, они как будто праздновали чью-то победу.
— Ого! Уж-Фредди! Интересное имя, — вставил словцо Обри.
— Еще бы! — ответил сосед. — Другого такого бездельника, как этот красавчик, не найдешь!
— Заткни фонтан! — крикнул ему другой. — Его за это называют Ужом, что он — лентяй.
— Неужто ты думаешь, что я его не знаю, болван! Я еще тогда сюда приходил, когда он без Явы работал…
