Жак Мере приблизил свои губы к губам Евы, потом, поскольку он не хотел вдувать отработанный, то есть наполненный углекислотой, воздух, вдохнул ртом как можно больше свежего воздуха и, зажав ей ноздри, сделал три вдувания — понемногу, с перерывами, чтобы вернуть легким гибкость.
Ева слабо шевельнулась; она постепенно приходила в чувство: своим дыханием Жак вернул ей жизнь.
Способ лечения, примененный доктором, в сочетании с высшим доказательством любви, которое явила ему Ева — ведь она хотела умереть лишь оттого, что он ее отверг, — повлияли на самого доктора; нервное напряжение, которое так долго не отпускало его и делало беспощадным, понемногу утихло; его сжавшееся сердце расслабилось, размякло и, так сказать, омылось слезами.
Он набрал в рот ложечку мелиссовой воды и, снова прижавшись губами к губам Евы, по капле влил ей в рот лекарство; она поперхнулась и слегка кашлянула. Этот кашель означал возвращение к жизни. Теперь надо было поскорее удалить из организма оставшуюся воду.
Жак наклонил голову Евы. Вода полилась на ковер.
Тогда Жак возобновил вдувание, и мы не беремся утверждать, что на сей раз врачебная наука не была предлогом для чувственных желаний влюбленного.
Вдруг Жак почувствовал, как губы Евы теплеют под его губами. Он хотел отстраниться, но молодая женщина обвила его шею руками, и те самые губы, которые, казалось, погружаются в смерть, на самом деле возвращаясь к жизни, прошептали:
— Господи! Благодарю тебя, что ты соединил нас на небесах!
Жак резко высвободился. Это было уж чересчур! Его обида еще не прошла, и, по мере того как Ева пробуждалась к жизни, в нем пробуждалась боль и суровость.
Впрочем, произнеся несколько слов, Ева вновь уронила голову на подушки и погрузилась в забытье, как это случается после удушья почти со всеми, особенно с теми, кто тонул.
Жак ощупал ее ноги. Ступни еще холодные — значит, кровообращение восстановилось не полностью.
Он дернул за шнурок звонка. Вошла горничная. Жак велел ей приготовить постель и согреть простыни грелкой.
Горничная сделала все, как приказал Жак, а он тем временем закутал Еву в одеяло, сел у огня и посадил ее к себе на колени, как ребенка.
Чувствуя, как мягкое тепло постепенно проникает под одеяло, Ева снова открыла глаза, но, боясь, не сон ли все это и не уйдет ли Жак, видя, что она приходит в себя, сразу закрыла их, не произнося ни слова, и предалась сладостному ощущению от того, что ее держит на руках и баюкает любимый человек.
Когда постель была приготовлена и хорошо согрета, Жак перенес Еву на кровать и убрал одеяло. Он отодвинул ее длинные волосы подальше от лица, ибо они были еще мокрые и могли холодить, и мгновение, трепеща, смотрел на эту великолепную статую. Не в силах дольше сдерживаться, задыхаясь от прихлынувшей к сердцу крови, он быстро укрыл ее, опустился в кресло и, раздираемый яростью и скорбью, судорожно схватился за голову и разразился слезами.
Услышав рыдания, Ева, притворявшаяся спящей лишь для того, чтобы продлить сладостные ощущения, которые она испытывала, тихо приподнялась, молитвенно протянула свои прекрасные руки к Жаку, на миг затаила дыхание, замерла в этой позе подобно статуе Мольбы и, не в силах дольше притворяться бесчувственной перед лицом этой великой скорби, еле слышно прошептала:
— О Жак, Жак!
Как ни тихо были произнесены эти слова, Жак сразу услышал их если не ушами, то сердцем. Он вскочил с кресла, сгорая от стыда, что его застали врасплох.
Только тогда Ева заметила, что он без галстука и без фрака: он бросил их на берегу Сены и совершенно забыл об этом.
Занятый спасением Евы и возвращением ее к жизни, Жак совсем не думал о себе и даже не переоделся. В чем он бросился в воду, в том и стоял перед ней. Волосы его прилипли к вискам, от рубашки на груди и плечах шел пар.
Она все поняла.
— Жак, — попросила Ева, — послушай, я уже не прошу ни о чем для себя, я прошу только ради тебя самого, ведь твоя жизнь в тысячу раз дороже моей, — ведь ты апостол этой великой религии человеколюбия, которую столько людей проповедуют, но не следуют ей в жизни, — ради тебя, Жак, прошу: не ходи в мокром, я слышала, что от этого можно простудиться и умереть.
— Вы думаете, я так уж дорожу жизнью? — сказал Жак.
Ева покачала головой.
