— Человек плохо исполняет то, что не сам задумал.
— За что вы ненавидели гражданина Марата?
— За его преступления.
— Что вы называете его преступлениями?
— Раны Франции.
— На что вы надеялись, убивая его?
— Вернуть мир и покой моей родине.
— Вы думаете, что убили всех Маратов?
— Раз этот мертв, может быть, другие испугаются.
— Когда вы решили убить Марата?
— Тридцать первого мая.
— Расскажите нам об обстоятельствах, которые предшествовали убийству.
— Сегодня, проходя через Пале-Рояль, я увидела ножовщика и купила новый нож с рукояткой из черного дерева.
— Сколько вы за него заплатили?
— Два франка.
— Что вы сделали потом?
— Я спрятала его на груди, села в карету на улице Богоматери Побед и приехала сюда.
— Продолжайте.
— Эта женщина не хотела меня впускать.
— Нет, не так, — прервала ее Катрин Эврар, — у меня словно было предчувствие. Это он, несчастный, крикнул: "Впустите ее, пусть войдет!" Ах, — добавила она, всхлипывая, — от судьбы не уйдешь, — и повалилась на стул.
— Бедняжка! — прошептала Шарлотта, глядя на нее с состраданием. — Я и не думала, что такое чудовище можно любить.
— Что произошло между вами и гражданином Маратом, когда вы вошли? — спросил полицейский комиссар.
— Он такой урод, что я испугалась и остановилась на пороге.
"Это вы написали мне, что привезли новости из Нормандии?" — спросил он. "Да", — ответила я. "Подойдите и рассказывайте. Жирондисты в Кане?" — "Да". — "И их радушно приняли?" — "С распростертыми объятиями". — "Сколько их?" — "Семеро". — "Назовите их". — "Там Барбару, там Петион, там Луве, там Ролан, там…"
Он прервал меня: "Ладно, не пройдет и недели, как всем им отрубят голову".
Эти слова стали его смертным приговором самому себе. Я ударила его ножом. Он успел только произнести: "Ко мне, славная моя подруга!" — и испустил дух.
— Вы ударили его сверху вниз? — спросил полицейский комиссар.
— Я так стояла, что не могла ударить по-другому.
— И потом, — добавил полицейский комиссар, — если бы вы ударили плашмя, то могли бы попасть в ребро, и тогда удар не был бы смертельным.
— Кроме того, — с гнусной ухмылкой сказал капуцин Шабо, который тоже был здесь, — она, наверно, потренировалась заранее.
— О, презренный монах, — произнесла Шарлотта, — он, кажется, принимает меня за убийцу!
Солдаты решили, что должны отомстить за Шабо, и больно ударили Шарлотту.
Дантон рванулся к ним. Я удержала его:
— Постойте, вы уже видели все, что хотели, не правда ли?
— И вы тоже? — спросил он.
— О, я увидела даже больше чем хотела.
— Ну что ж! Тогда идем отсюда.
В дверях мы столкнулись с Камиллом Демуленом: его тоже привело сюда любопытство.
— Ну как? — вполголоса спросил его Дантон. — Что ты об этом думаешь?
Камилл, как всегда, отшутился:
— Я думаю, ему очень не повезло: решил раз в жизни принять ванну, и вон чем все кончилось.
— Неисправим! — шепнул мне Дантон. — Готов жизнь отдать ради красного словца; свои убеждения он не так рьяно отстаивает.
Можно уйти и не видеть тяжелое зрелище, но мысль упорно возвращается к нему, и нам никак не удается забыть о нем.
Когда Дантон проводил меня домой и я осталась в своей комнате одна, мне стало казаться, что в углу, словно на сцене театра, снова повторяется вся сцена: на стуле с сокрушенным видом сидит Катрин Эврар; опершись двумя руками о стол, стоит комиссар полиции и диктует бесстрастному секретарю суда протокол допроса; перед ними стоит красивая девушка, похожая на статую Правосудия, сошедшую с пьедестала; с двух сторон от нее стоят солдаты — они держат девушку и оскорбляют ее; рядом находится мерзкий капуцин и смотрит на нее с ненавистью и вожделением.
Все остальные лица располагаются на втором и третьем плане картины, они видны смутно, контуры их размыты.
Я невольно протягиваю руки к этой прекрасной героине, невольно называю ее сестрой.
В три часа послышался громкий шум; народ на улице не расходился. Мужчины в толпе, засучив рукава, орали, вопили, требовали, чтобы убийцу отдали им на растерзание.
Шарлотту Корде повели в тюрьму Аббатства.
Как ни странно, ее удалось доставить туда целой и невредимой.
Назавтра ко мне неожиданно пришел Дантон со своей женой; это прелестное белокурое дитя, моложе меня, он подтолкнул ее ко мне, и мы обнялись.
Он привел ее, чтобы мы вместе провели утро, но с условием, что они увезут меня обедать за город и я останусь с ней там на несколько дней.
Дорогой мой, мне было так тоскливо и одиноко, что я согласилась; вдобавок мне представлялся случай поговорить о тебе с женщиной, с юным сердцем, которое должно меня понять.
Впрочем, ты любил Дантона; я была не в силах полюбить Дантона и хотела полюбить его жену.
Дантон пошел узнавать новости: с самого утра стали известны подробности о девушке. Ее действия были совсем не случайны, как можно было предположить. И не любовная страсть к беглому жирондисту заставила ее покинуть отчий дом. Ею двигала глубокая любовь к родине. Франция казалась ей Спящей красавицей, которая задыхается оттого, что ей на грудь навалилось кошмарное чудовище. Она взяла нож и убила чудовище.
Ее звали Мария Шарлотта де Корде д’Армон.
