— Сдается мне, я сморозил большую глупость! — воскликнул он.
— Признавшись мне, что ты ей не отец? Да ведь я давно это знаю.
— Как это? — простодушно удивился браконьер.
Жак пожал плечами.
— Неужели ты надеялся утаить что-то от такого человека, как я? Разве ты не слышал от горожан, что я творю чудеса, что я знаю все на свете, как Господь Бог? И ты полагаешь, что тот, кто умеет вдохнуть разум в материю, недостаточно умен, чтобы распутать интригу и разгадать чужую тайну? Между нами говоря, Жозеф, я боюсь, что ты покрываешь если не преступление, то во всяком случае весьма неблаговидный поступок.
— Что вы хотите сказать, господин Жак?
— Должно быть, родители бедняжки, вместо того чтобы понять, что природа не создает ничего бездеятельного и бесполезного, и попытаться сделать то, что сделал я, иначе говоря, обтесать плоть, прибегнув к науке, подобно тому, как скульптор обтесывает мрамор, прибегая к резцу, — так вот, вместо этого они решили избавиться от калеки. Сначала они хотели бросить ее в пруд или придушить между матрасами, но испугались, ведь о том, что в этой семье был ребенок, возможно, знали соседи! А главное, знал Господь! Они убоялись если не людского, то Господнего суда!
Жозеф промолчал, но кивнул головой, как бы говоря: "Возможно, вы и правы".
— Тебе иной раз приходило это в голову, не правда ли, Жозеф?
— Да, — согласился браконьер, — признаться, мне было тяжело.
— Ну так вот, чтобы тебе было спокойнее, ты должен рассказать мне без утайки все, что ты знаешь об этой девочке и о ее происхождении.
— Я бы с радостью, господин Жак, ведь вы нам здорово помогли, да и ей тоже, но…
— Но что?
— Но вдруг то, что я вам скажу, повредит мне и девочке?
— Обещаю тебе, Жозеф, что, кроме нее, ни одна живая душа не узнает ни единого слова из твоего рассказа.
— Впрочем, — продолжил Жозеф решительно, — мне уже давно невмоготу про это молчать: так и тянет облегчить сердце.
— Говори же, я слушаю.
— Это случилось 29 декабря 1782 года, значит, почти десять лет тому назад; шел славный снежок, стоял легкий морозец, и я сказал себе: "Жозеф, приятель, неплохая погода, чтобы поохотиться". Сказано — сделано: я взял собаку.
— Сципиона? — спросил Жак.
— Нет, его предшественника — у того имя было не такое звучное, он звался просто Канар; и мы двинулись. Началась охота; стрельнули раз, другой — и вот уже в сумке два зайца, один на рагу, другой на гарнир; а мать тем временем спокойно сидела дома и пряла пряжу. Вдруг двое мужчин в масках входят в хижину. Как вы думаете — струхнула она? Еще бы! Она решила, что они пришли по мою душу, ведь старые хозяева замка Шазле браконьеров здорово не любили, говорят даже, что кое-кого из них сеньор приказал повесить в парке: он ведь имел право творить суд на своих землях. Но те двое мою старуху успокоили, поздоровались, а потом один подошел поближе, а другой, у которого под плащом был вроде какой-то сверток, остался у дверей.
"Женщина, — сказал матушке тот, что подошел к ней поближе, — я знаю, что вы были хорошей кормилицей и хорошей матерью, хоть ваш сын и пошел по плохой дорожке".
"Ах, сударь! — вскричала матушка. — Да ведь мой бедный Жозеф…"
Но незнакомец перебил ее.
"Теперь речь не о нем, а о вас. Можете вы взять на воспитание ребенка?"
"Конечно, сударь".
"Будете вы его любить?"
"Как родного!"
"Вы старше, чем я думал".
"Ну так что же! Старый да малый друг с другом всегда ладят".
"Это еще не все: я должен открыть вам одну вещь".
"Какую?"
"Девочка слабоумная".
"Значит, ей еще нужнее забота", — отвечала матушка.
"И вы возьмете эти заботы на себя?"
"Да, но мы, как видите, люди бедные; чтобы ребенок ни в чем не нуждался, его родители должны нам помочь".
"Сколько вам нужно в год, чтобы ходить за девочкой как за родной дочерью?"
Матушка задумалась.
"Сто франков, сударь, это для вас не слишком много?"
"Вы будете получать триста франков ежегодно, пока девочка будет у вас, а пятьсот я вам заплачу тотчас же".
"О сударь, да за такие деньги я буду за ней ходить как за принцессой".
"Превосходно; вот пятьсот франков и плата за первый год. Вам будут платить за каждый год вперед. Напишите мне расписку в получении восьмисот франков и ребенка".
"Ах, сударь, — сказала матушка, — да ведь я не умею писать. Вот беда-то!"
"Черт подери! — воскликнул незнакомец, обернувшись к своему спутнику. — Досадно!"
Я слышал весь этот разговор с первого до последнего слова, потому что, увидев, как двое незнакомых мужчин входят в нашу хижину, незаметно проскользнул внутрь с черного хода и спрятался за печью.
Когда дело дошло до расписки, я выступил вперед и сказал незнакомцу:
"Я умею писать, сударь, и напишу вам расписку".
"Кто этот человек?" — вскричал незнакомец.
"Это, сударь, мой сын Жозеф, тот самый, про которого вы сказали, что он пошел по плохой дорожке".
"Не про то речь, матушка; пусть господа называют меня как им угодно, я-то знаю, что я человек честный, и с меня этого довольно".
Я вытащил из шкафа перо и бумагу, поскольку понял, что взять на воспитание эту девочку — дело выгодное, и не хотел, чтобы матушка его упустила.
