Девятнадцатого сентября вечером Жак Мере на всем скаку влетел в город Сент-Мену и вбежал в штаб Дюмурье с криком:
— Келлерман!
Дюмурье поднял глаза к небу и облегченно вздохнул.
Целый день он наблюдал за передвижениями пруссаков: наступая через лес по проходу Большой луг, они занимали холмы по другую сторону от Сент-Мену и дорогу.
Прусский король остановился на скверном постоялом дворе, носящем название "Луна", отчего весь его лагерь, или, точнее, бивак, прозвали "Лунным лагерем", и гора, на которой он находился, зовется Лунной по сей день.
Странная вещь! Прусская армия стояла ближе к Парижу, чем французская, а французская — ближе к Германии, чем прусская.
Двадцатого сентября утром Дюмурье вышел из Сент-Мену, намереваясь избрать место для боя и с изумлением обнаружил, что корпус Келлермана занимает не Жизанкурские высоты, а холмы Вальми.
Что послужило тому причиной: недоразумение или желание Келлермана избрать позицию для своих солдат по собственному усмотрению? Неизвестно.
Очевидно одно: для отступления позиция эта была нехороша. Правда, она была хороша для боя.
Но бой этот нужно было во что бы то ни стало выиграть.
Если бы Келлермана разбили, для отступления у него оставался бы один-единственный мост: слева и справа простирались непроходимые болота.
Однако для сражения, как мы уже сказали, позиция подходила прекрасно.
Утром, подойдя к окну постоялого двора "Луна", прусский король взглянул в подзорную трубу на войска двух французских генералов.
Внимательно осмотрев местность, он передал трубу герцогу Брауншвейгскому.
Тот в свой черед прильнул к окуляру.
— Итак, каково ваше мнение? — спросил король.
— Мое мнение, ваше величество, — отвечал герцог Брауншвейгский, покачивая головой, — что перед нами люди, которые решились либо победить, либо погибнуть.
— Однако, — сказал король, указывая в сторону Вальми, — мне кажется, что мы имеем дело отнюдь не с той армией бродяг, портняжек и сапожников, о которой толковал нам господин де Калонн.
— Право, — согласился герцог, — я начинаю верить, что французская революция — дело серьезное.
Меж тем на всю округу начал опускаться густой туман, постепенно окутавший оба войска.
Но краткого промежутка времени, когда погода была еще ясной, хватило Дюмурье на то, чтобы осмотреть и оценить позицию Келлермана.
Если бы Клерфе и австрийцам удалось захватить гору Ирон, высившуюся позади Вальми, они обстреляли бы оттуда Келлермана, а Дюмурье ничем не сумел бы ему помочь, ибо спереди у того находились пруссаки, а сзади — австрийцы. Поэтому Дюмурье приказал генералу Штейнгелю взять четыре тысячи человек и занять гору Ирон, где было пока только несколько сотен солдат, от которых не приходилось ждать серьезного сопротивления.
Бернонвилю Дюмурье приказал поддержать Штейнгеля шестнадцатью батальонами.
Наконец, Шазо с девятью батальонами и восемью эскадронами предстояло занять Жизанкур.
Однако из-за тумана Шазо сбился с пути, вышел прямо к тому месту, где стояла армия Келлермана, и принялся спрашивать у генерала дальнейших распоряжений, а тот, с трудом сумевший разместить на возвышенности Вальми собственные двадцать тысяч человек, отослал Шазо назад к Дюмурье.
Дюмурье подтвердил свой первоначальный приказ — занять Жизанкур; однако герцог Брауншвейгский тем временем уже сообразил, что, не заняв сразу эту деревню, расположенную куда удобнее, чем Лунная гора, допустил грубую оплошность, и поспешил ее исправить.
К одиннадцати утра туман рассеялся. Дюмурье вместе со своим проворным и элегантным штабом пересек равнину Даммартенла-Планшетт на уровне Вальми, пожал руку Келлерману, выразив тем самым почтение старшему собрату по оружию, а затем, оставшись с ним наедине якобы для важных переговоров, вверил его попечению юного герцога Шартрского в качестве ординарца.
Самому герцогу он шепнул:
— Опаснейшие бои развернутся здесь; здесь — ваше место. Постарайтесь, чтобы вас заметили.
Юный принц улыбнулся и пожал Дюмурье руку.
Он не имел нужды в советах такого рода.
За некоторое время до того как рассеялся туман, пруссаки, чья батарея из шестидесяти орудий была нацелена на Вальми, открыли огонь: они знали, что французам отступать некуда. Наши юные солдаты услышали раскаты грома, и в тот же миг на них обрушился ураганный огонь.
Боевое крещение они получили, выдержав испытание как нельзя более тяжкое: им пришлось стоять под вражескими ядрами, не имея ни права, ни возможности отступить.
Конечно, наши артиллеристы тоже не оставались в долгу, но попадали ли их ядра в цель? Впрочем, очень скоро это должно было выясниться, ибо туман постепенно редел.
Когда он рассеялся окончательно, пруссаки убедились, что французская армия не дрогнула: никто не отступил ни на шаг.
