— Но, в конце концов, чего же ты хочешь?
— Я хочу его головы.
— И скольких еще голов в придачу? — спросил Дантон, появившийся на пороге рядом с Давидом.
— И еще твоей, а также всех, кто пошел на сговор с прусским королем, — отвечал Марат. — Да, — добавил он, грозя кулаком, — нам известно, что каждый из вас получил за это по два миллиона.
— Дайте этому безумцу войти, я пущу ему кровь! — сказал Кабанис. — У него красная горячка!
Марат вошел в гостиную.
Однако к этому времени многие из гостей успели исчезнуть или удалиться в соседние комнаты.
Дюгазон меж тем раскалял в огне каминные щипцы.
Марат явился к Тальма в сопровождении двух долговязых и тощих якобинцев; каждый из них был на голову длиннее его.
Прежде всего Маратом двигало желание отомстить Дюмурье за изгнание из армии шалонских волонтеров-головорезов.
Газетный писака, полный желчи и яда, рассчитывал с такой же легкостью запугать победоносного генерала, с какою он запугивал парижских ротозеев.
Дюмурье ждал Марата, невозмутимо опираясь на эфес своей сабли.
— Кто вы такой? — спросил он.
— Я Марат, — отвечал тот, кривя брызжущий слюною рот.
— С вами и вам подобными я дела не имею, — произнес Дюмурье и с глубочайшим презрением повернулся спиной к непрошеному гостю.
Все, кто окружал генерала, и в первую очередь военные, расхохотались.
— Ну что ж! — вскричал Марат. — Сегодня вы надо мной смеетесь, завтра я вас заставлю плакать!
И он удалился, грозя кулаком.
Как только он вышел, Дюгазон вытащил щипцы из камина, взял горсть сахарной пудры и молча посыпал все места, где ступала нога Марата, жженым сахаром.
Шутовство Дюгазона вновь развеселило погрустневших было гостей Тальма.
Однако добиться примирения Горы и Жиронды не удалось не только в ложе театра Варьете, но и в салоне на улице Шантерен.
Вернувшись домой, Дантон застал у себя Жака Мере, ожидавшего его с нетерпением.
Доктор подошел к Дантону и, не дав тому даже времени задать вопрос, заговорил сам:
— Друг, я не хотел требовать отпуск всего через несколько дней после моего появления в Конвенте, но обстоятельства чрезвычайной важности заставляют меня просить, чтобы ты придумал мне поручение, которое позволило бы мне посвятить недели две моим собственным делам.
— Черт подери! — воскликнул Дантон. — К кому же мне обратиться с таким делом? С Серваном и Клавьером я на ножах, от Ролана был далек и прежде, а сегодняшние события отнюдь не способствовали нашему сближению. Мадемуазель Манон Флипон, — добавил он презрительно, — уж наверное постаралась описать ему нынешний вечер на свой лад. Остается Тара, министр юстиции…
— А в каких ты отношениях с ним?
— О, в превосходных. Он мне ни в чем не отказывает.
— Ведь это Тара девятого октября предложил принять закон, согласно которому все эмигранты, выступающие с оружием в руках против Франции, приговариваются к смертной казни, причем приговор приводится в исполнение немедленно?
— Именно он.
— Превосходно, вот пусть он и поручит мне установление личности сеньора де Шазле, схваченного в Майнце двадцать первого октября и расстрелянного двадцать второго. Разумеется, все расходы оплачиваю я из собственного кошелька.
— Это в самом деле так важно для тебя?
— От этого зависит мое счастье.
— Завтра ты получишь необходимую бумагу.
Жака лишила покоя заметка, прочитанная в "Монитёре":
На следующий день Жак Мере получил бумагу за подписью Тара, удостоверяющую, что на ее подателя возложено поручение, исполнению которых он мог посвятить дни с 26 октября по 10 ноября включительно.
Заручившись рекомендательным письмом от генерала Дюмурье к генералу Кюстину, Жак, не теряя ни минуты,
