— Ну что ж, в таком случае приведи ко мне Пьеро, — приказал Жак.
Пьеро, очевидно оповещенный мальчишкой о щедрости путешественника, явился молниеносно.
На лице его сияла улыбка.
— Это ты двадцать четвертого октября правил каретой, в которой ехала мадемуазель де Шазле? — спросил Жак.
— Мадемуазель де Шазле? Погодите-ка, — задумался Пьеро, — это та богомольная старуха с горничной и больной барышней, точно?
— Точно, — согласился Жак Мере.
— Помнишь, Пьеро, ты еще огрел меня кнутом? — спросил мальчишка.
— Не помню, — отвечал Пьеро.
— Зато я помню.
— Ну, стало быть, она ехала со мной, стало быть, со мной, — кивнул Пьеро, утирая губы рукавом куртки, как делают все жители Берри.
— Значит, ты говоришь, что они поехали в сторону Дижона?
— Э, нет, вот уж нет.
— Тогда в сторону Осера?
— Тоже нет, — помотал головой Пьеро, — опять не угадали.
— Что значит "не угадал"?
— Я бы не хотел вас прогневить, но вам ведь угодно, чтобы я сказал вам правду, так? Вот я и должен вам ее сказать.
— Я вовсе не гневаюсь, друг мой; напротив, ты окажешь мне огромную услугу, если назовешь дорогу, по которой они поехали. Мне нужно их догнать, понимаешь? Это дело чрезвычайной важности.
— Ну вот, я и говорю: если хотите их догнать, ни дижонская, ни осерская дорога вам ни к чему.
— Но в какую же сторону они поехали?
— В совсем противоположную — в сторону Шатору.
Тут Жака осенило.
— Ах вот что! — сказал он. — Значит, они направились в замок Шазле. Запрягай, друг мой, запрягай не мешкая!
— Ладно, — согласился Пьеро, — как раз мой черед ехать.
И он бросился во двор. Франси убежал вместе с ним.
Четверть часа спустя лошади были уже запряжены, а Пьеро сидел в седле.
Жак Мере расплатился с хозяином гостиницы, поискал глазами мальчишку-рассыльного, которому хотел подарить оставшуюся у него мелочь, но не увидел его.
Лошади сразу побежали рысью — это лишний раз доказывало, что Франси посвятил Пьеро в тайну новоприобретенного экю.
Карета как раз выезжала из города, когда Жак Мере увидел на дороге своего юного провожатого.
Мальчишка размахивал какой-то бумагой и всячески давал понять, что желает сообщить господину путешественнику нечто важное.
Пьеро остановил лошадей, и Франси ловко вспрыгнул на подножку.
— Что еще стряслось? — спросил Жак Мере.
— А то, — отвечал Франси, — что раз уж вы скачете за госпожой де Шазле, значит, рано или поздно вы ее догоните; вот я и решил, что заодно вы сможете отдать ей письмо, — все лучше, чем если оно будет валяться за воротами.
— И что же?
— А вот что, — сказал Франси, бросив письмо в карету, а затем спрыгнул с подножки на землю и крикнул кучеру:
— Погоняй!
Поразмыслив, Жак Мере пришел к выводу, что слова мальчишки не лишены логики: письмо, которое принес Франси, наверняка содержит последнюю волю отца Евы; валяясь за воротами, оно в конце концов может размокнуть и сделаться неразборчивым, а значит, будет куда лучше, если он, Жак Мере, сохранит его у себя не читая, а затем отдаст его одной из двух женщин, имеющих право его распечатать, — Еве или мадемуазель де Шазле.
Приняв это решение, он спрятал письмо в потайное отделение своего бумажника.
Жак Мере не ошибся. Мадемуазель де Шазле в самом деле отправилась в Аржантон, где — поскольку в карете до замка доехать было невозможно, — наняла на единственном постоялом дворе городка трех верховых лошадей, которых вели под уздцы три погонщика, и двинулась в Шазле.
Там три женщины провели ночь, а назавтра вернулись в город.
Тут в карету опять запрягли почтовых лошадей, и мадемуазель де Шазле покинула Аржантон; на сей раз дорога ее лежала в направлении Шатра, Сент-Амёна, Отана, Бургундии и так далее.
Однако, поскольку мадемуазель де Шазле опережала Жака Мере на шесть дней, поскольку она не получила последнего, предсмертного письма брата и повиновалась его предшествующему посланию, где он, без сомнения, приказывал ей ехать к нему, в Германию, баденские же либо висбаденские воды были только предлогом для того, чтобы покинуть Францию, — по всем этим причинам Жак Мере, измученный беспрерывной скачкой по скверным дорогам и едва живой от усталости, проделав более шестисот льё, не счел необходимым продолжать погоню немедленно и остановил карету перед дверью своего дома, который долгие годы слыл в Аржантоне таинственным домом, а нынче был домом пустым.
Прошло более двух месяцев с тех пор, как он его покинул.
На стук колес из ворот выбежала старая Марта.
Войдя в дом и заперев за собою дверь, Жак Мере остановился на нижней ступеньке лестницы; на него разом нахлынуло столько воспоминаний, что он не мог двинуться с места.
Семь лет, прожитые под этой крышей вместе с Евой, предстали воображению доктора как один-единственный день.
