Исход стычки с уланами был тем более удачен, что среди наших бойцов не оказалось ни убитых, ни раненых.
До Лёвена беглецы добрались к девяти вечера. Весь город был ярко освещен, чтобы облегчить устройство биваков; женщин и детей поселили в домах, мужчины остались на улице.
Дантон отверг предлагаемые ему кров и постель, бросился на кучу соломы и заснул.
Проснулся он после полуночи в настроении мрачном и отчаянном. Он увидел во сне жену и был уверен, что в эту ночь с 6 на 7 марта ее не стало и что она явилась ему, дабы проститься.
Назавтра он собрался покинуть льежских беженцев: теперь они могли уже не бояться неприятеля. Французы восстановили линию обороны позади Сен-Трона; корпус Миранды в полном составе разбил биваки между Ланденом и Лёвеном.
Однако несчастные льежцы уверовали в Дантона — этого кровавого трибуна, которого прежде так сильно боялись, — как в свой палладий. Женщины пали перед ним на колени и молитвенно сложили руки своим детям: пусть и они просят Дантона не покидать их.
Дантон подумал о своих детях, о своей жене, тяжело вздохнул… и остался с льежцами.
Тем временем Жак Мере, верный обещанию, которое он дал другу, боролся со смертью, призывая на помощь все свои познания.
Расставшись с Дантоном в кабинете одного из секретарей Конвента, он выждал часа два, прежде чем отправиться в Торговый проезд. За это время грозный олимпиец простился с женой; о таком ли, однако, прощании она мечтала?
Когда Жак вошел к г-же Дантон, она улыбалась, но было заметно, что силы ее на исходе.
В ту пору врачи не имели истинного представления о крови, ибо химики стали исследовать ее состав лишь в XIX веке, поэтому болезнь, поразившая г-жу Дантон, была известна не столько под своим подлинным названием «анемия», сколько под именем «аневризмы», с которой ее нередко путали.
Постоянное перенапряжение нервной системы может привести к анемии — иначе говоря, к малокровию; особенно же роковое действие оказывают, как правило, огорчения и длительный упадок духа: кровяные шарики начинают с устрашающей быстротой таять, кровь разжижается, и внезапное кровотечение губит больного.
Понятно, что на г-жу Дантон, женщину спокойную, мягкую и набожную, события, в которых принимал участие — причем в качестве главного действующего лица — ее супруг, произвели самое угнетающее впечатление.
Жак Мере уже не раз осматривал больную самым внимательным образом, однако, хотя доктор и был в курсе всех последних научных открытий, а благодаря своему трудолюбию и таланту в чем-то даже опережал современную ему науку, он все же не мог увидеть в состоянии г-жи Дантон больше, чем увидел бы любой многоопытный и умелый врач.
Больная покоилась на кушетке; лицо ее было бледно, губы бескровны, щеки впалы. Жак Мере бросил взгляд на руки и грудь г-жи Дантон — они были так же бледны, как и лицо. Той же бледностью отличались язык и слизистая оболочка.
Доктор взял ее за руку: пульс бился так слабо и прерывисто, что прощупывался с трудом; кожа местами была совсем холодная.
Госпожа Дантон печально взглянула на Жака Мере.
— Что вы ощущаете? — спросил ее Жак.
— Мне тяжело жить, — отвечала она, — от малейшего усилия у меня начинается одышка.
— И сердцебиение?
— Да, голова кружится, я задыхаюсь, в глазах темнеет, в ушах звенит.
— Когда было последнее кровотечение?
— Сегодня утром; я потеряла почти целый стакан крови.
— Кровь шла горлом или носом?
— Носом.
— Ее сохранили?
— Да, свекровь, кажется, ее спрятала.
Жак Мере позвал г-жу Дантон-старшую; она принесла глубокую тарелку, полную крови.
Почти вовсе лишенная фибрина, кровь эта едва ли не целиком состояла из серозной жидкости.
Жак взял перо и бумагу.
Он прописал больной хинный отвар и железистый опиат на меду.
Госпоже Дантон следовало выпивать три раза в день по бокалу бордоского вина с хинным отваром и каждый час съедать чайную ложку медовой кашицы, а всякий раз, как ей захочется пить, — глотать тот же горький отвар.
Затем Жак простился с г-жой Дантон.
Она провожала его глазами, и, когда, уже с порога, он обернулся, взгляды их встретились.
— Вы хотите меня о чем-то попросить? — сказал Жак, вспомнив признания Дантона по поводу религиозных убеждений его жены.
— Да, — ответила больная.
Жак снова подошел к ее постели.
Госпожа Дантон взяла его за руку и взглянула ему в глаза.
— Я женщина, — сказала она, — и не могу изменить верованиям наших отцов; я бы не хотела умереть, не причастившись и не соборовавшись. Дайте мне обещание, что, когда настанет пора, вы предупредите меня, чтобы я успела послать за священником.
— Пока торопиться некуда, сударыня, — отвечал Жак.
— Не бойтесь меня испугать; если я не успею исполнить свой долг перед Господом, я не смогу умереть спокойно. К тому же найти священника нынче не так-то легко.
— Вы имеете в виду священника неприсягнувшего?
— Да, — отвечала г-жа Дантон, потупившись.
— Берегитесь, все они фанатики: они не постигают Господней мудрости и не ведают жалости.
— Но разве я не была всю свою жизнь хорошей матерью и верной женой?
— Дело не в вас, а в вашем супруге.
Госпожа Дантон на мгновение задумалась, а потом сказала:
