— Гражданин Мере, побывавший по приказанию нашего друга Дантона в Вердене, — Дюмурье подчеркнул слово «друг» интонацией и сопроводил тонкой улыбкой, — прибыл к нам с сообщением, что Верден, как и Лонгви, сдался неприятелю при первых же пушечных залпах.
— А что же Борепер? — спросил Тувено.
— Борепер, увидев, что городские власти решились сдать Верден, застрелился, чтобы не подписывать капитуляцию, — отвечал Жак Мере.
— Но это еще не все, — продолжал Дюмурье. — Доктор, покинувший Париж всего три дня назад, утверждает, что там скоро произойдут страшные вещи.
— В каком смысле страшные? — осведомился Тувено.
Юные гусары молчали, но взгляд их был красноречивее слов.
— Судя по тому, что дал мне понять Дантон, — отвечал доктор, — иным людям представляется крайне важным связать парижанам руки; если участие в революционных событиях окончательно запятнает их в глазах чужестранцев, им не останется ничего другого, кроме как защищать столицу до последней капли крови.
— Каким же образом Дантон собирается все это исполнить?
— Ходят слухи о скором кровопролитии в тюрьмах, о том, что нельзя отправлять волонтеров на границу, пока в тылу жив враг еще более опасный, чем вторгшиеся на французскую землю чужестранцы.
— В самом деле, — кивнул Дюмурье, которого сообщение доктора, казалось не удивило и не возмутило, — мысль, пожалуй, недурная.
Молодые люди взглянули на Тувено; тот в ответ пожал плечами.
Взгляд ординарцев был полон сострадания; пожатие плеч адъютанта выражало покорство необходимости.
В это мгновение на улице раздался цокот копыт: во двор галопом влетел какой-то всадник. Юноши хотели было подняться, но Дюмурье остановил их взглядом и обратился к Тувено:
— Выясните, в чем дело.
Тувено подошел к окну и отворил его.
— Откуда вы? — спросил он у гонца.
— Генерал поймет, — отвечал гонец, протягивая запечатанный пакет командующему бригадой.
— Судя по всему, депеша лично для вас, — сказал Тувено генералу и отдал ему пакет.
Затем адъютант приказал слугам, суетившейся возле еле живого от усталости гонца и помогавшей ему спешиться:
— Позаботьтесь о том, чтобы этот человек ни в чем не нуждался.
— Лично для меня, — повторил меж тем Дюмурье слова Тувено, — но вы ведь знаете, мой милый, что у меня ни от кого секретов нет.
Последние слова Дюмурье произнес, бросив взгляд в сторону доктора.
Затем он сломал печать.
— А, это от герцога, — бросил он, — прошу прощенья, я никак не могу привыкнуть называть его Эгалите. Что ж поделаешь, милый Тувено, я ведь известный аристократ.
Он углубился в чтение письма, а потом сказал Жаку Мере:
— Вы были правы, доктор, резня уже началась. Позавчера половину узников, которых перевозили в Аббатство, убили по дороге, а другую половину — во дворе церкви. Затем убийцы принялись хозяйничать в Аббатстве, а скоро, судя по всему, они возьмутся и за другие тюрьмы. Все это — дело рук Марата и Робеспьера; Дантон в кровопролитии участия не принимал: он муштровал волонтеров на Марсовом поле. Впрочем, — спохватился вдруг Дюмурье, — это скучно; пусть буржуа выясняют отношения; нас, военных, это не касается. Прочтите, доктор, прочтите.
И он швырнул письмо герцога Орлеанского на стол с величайшим презрением, явно давая понять, что главнокомандующим на театре военных действий быть куда приятнее, чем министром в Париже.
С невозмутимостью, свидетельствующей о том, что ему нет никакого дела до презрения Дюмурье, Жак Мере взял письмо и прочел его с начала до конца.
— Вот как! — воскликнул он. — Оказывается, Собрание заступилось за аббата Сикара и он спасен.
— Благодетельное Собрание! — отозвался Дюмурье. — Оно дерзнуло проявить такое мужество! Ну ничего, Коммуна ему еще покажет.
— Со своей стороны, — продолжал Жак, — Манюэль спас Бомарше.
— Клянусь честью, — отвечал Дюмурье, — он мог бы найти кого-нибудь получше.
— В конце герцог сообщает, — сказал Жак, — что будет посылать к вам гонцов ежедневно, и спрашивает, не угодно ли вам взять в адъютанты двух его старших сыновей.
С этими словами Жак Мере положил письмо на стол.
— Дьявольщина! — воскликнул Дюмурье. — Прежде чем отвечать на такие вопросы, нужно поразмыслить. Ловко придумал монсеньер: двух принцев в мою армию! Ну да ладно, там поглядим!
Остаток трапезы прошел в молчании; все посерьезнели и погрузились в раздумья. Только сестры де Ферниг изредка обменивались вполголоса короткими репликами. Наконец Дюмурье встал и обратился к Тувено и Жаку:
— Граждане, сделайте милость, пройдем в мой кабинет.
Доктор и адъютант поднялись и последовали за генералом.
— Итак, — спросил Тувено, — что решил совет?
