«…Феодор Алексеевич скончался, и в скором времени на Русском горизонте стали накопляться грозные тучи. Царевичи Иоанн и Петр были малолетние и Правительницею была назначена вдова Царица Наталья Кирилловна, но по проискам дочери её властолюбивой Софии это не состоялось. Она сама захватила в свои руки бразды правления и, несмотря на то, что по завещанию Феодора Алексеевича престол всероссийский принадлежал Петру, помимо старшего брата его Иоанна, слабого здоровьем, она настояла, чтобы на престол вступил Иоанн. Когда бояре, сановники и духовенство отправились к Иоанну с извещением, что по воле народа он избирается Царем, то трепещущий Царевич принял их предложение сказав: «Я не отрицаю быть царем, но из снисхождения ко мне прошу вас допустите любезного брата моего Петра царствовать со мною». Все удивились этому возражению, но никто не решился противиться воле Избранника. 23 июня совершилось коронование обоих Царей. Необычайно и опасно было разделение самодержавной власти между двумя лицами. Это разделение давало Софии верный способ к захвату в свои руки самодержавия…»
В царствовании Алексея Михайловича в 1676 году, в один осенний, ненастный вечер улицы Москвы были пусты; с одной стороны потому что люди того времени ложились спать рано, а вставали с рассветом; с другой стороны холодная, ненастная погода и грязь на улицах по колено не располагали к ночным прогулкам.
В исходе девятого часа вечера в одной из улиц, близких к Кремлю, показался высокий в черной одежде человек, довольно скоро шагавший, держась поближе к домам, в коих, сквозь щели ставней кое-где мелькали огоньки; рядом с ним бежал мальчик лет четырех, держась посинелою от холода ручонкою за его одежду. Несмотря на непроглядную темноту в позднем путешественнике можно было узнать монаха.
Ночные путешественники приближались к Боровицким воротам, когда мальчик слезливым, дрожащим голосом сказал:
– Дядечка, я озяб.
– Согреешься, – глухо и угрюмо отвечал монах, продолжая свой путь настолько скорыми шагами, что мальчик едва мог следовать за ним бегом.
– Я устал, дядечка, – проговорил снова мальчик задыхающимся голосом.
– Отдохнешь, – сурово отвечал монах.
– Я промок, дядечка.
– Высохнешь, Бог вымочил, а люди высушат, – с оттенком раздражительности в голосе проговорил монах.
Войдя в Боровицкие ворота, ночные путешественники остановились у одного дома, ворота коего были заперты. Заметив небольшое углубление в стене дома, монах поставил мальчика и, сунув ему за пазуху небольшой сверток бумаги сказал:
– Ты, Гриша, постой здесь и отдай этот сверток тому, кто сейчас сюда придет.
– А ты, дядечка, уйдешь? – робко спросил Гриша, готовый заплакать.
– Да, уйду а ты подожди здесь. Молись Богу, помни меня, мы с тобою еще увидимся. Господь да будет к тебе милосерд!
Сказав это, монах схватил обеими руками голову Гриши и с жаром поцеловал ее. Не привыкший к таким ласкам Гриша с изумлением и непонятною тоскою смотрел на монаха, схватил безотчетно его руку, поцеловал и горько заплакал, сам не зная почему. Монах скрылся в ночной темноте, а Гриша продолжал реветь, простирая свои окоченелые ручонки вслед монаху, не осмеливаясь последовать за ним. Видя бесполезность своих слез, он присел на корточки, прислонившись к стене и, благодаря затишью от ветра и дождя, вскоре уснул.
Спустя полчаса к воротам подъехали два всадника, из коих один, видимо слуга, соскочил с лошадей и стал стучать в ворота. На этот стук прежде всего отозвалась лаем цепная собака за воротами и вскоре подошел привратник и стал их отпирать. Ворота были отперты и подворотни сняты. Давая дорогу своему господину, слуга сделал два шага в сторону и наступил на ногу спавшему Грише, который взвизгнул, не столько от боли, сколько от испуга. Слуга в свою очередь, в испуге отскочил.
– Что там у тебя, Фомка? – спросил господин, осадив свою лошадь, готовую войти в ворота.
– Бог весть что такое, то ли зверь, то ли человек или сам домовой, – отвечал Фомка, набожно крестясь.
– Мне почудился голос ребенка, – сказал господин и прибавил, слезая с коня: – Эй, Степка, свети сюда фонарем!
Степка, крестясь и дрожа всем телом, робко двигался вперед, а Гриша стал кричать, призывая, как бы на помощь, себе дядечку.
Господин, взяв из рук Степки фонарь, смело подошел к Грише и спросил:
– Что ты тут делаешь, мальчуган?
– Виноват, не буду, – вопил Гриша.
– В чем виноват? Чего не будешь! – спросил господин, наклоняясь поближе к Грише.
– Не бей меня, дядечка! – лепетал Гриша, плаксивым голосом.
– Откуда ты и зачем здесь?
– Не знаю, дядечка.
– Не плачь мальчуган, – сказал господин и, обратясь к Фомке, проговорил:
– Веди его, Фомка в горницу.
С этими словами господин, который был не кто иной, как князь Хованский, командир одного из Стрелецких полков, войдя во двор, повернул налево, взошел на крыльцо и, толкнув дверь, вошел сначала в сени, а потом в просторную комнату, освещенную двумя сальными свечами. Фомка следовал, за ним, ведя Гришу за руку, который шел без сопротивления.
При помощи Фомки, Хованский разделся и, накинув на себя тулуп в виде халата, сел на скамью и, обратясь к Грише, который во время переодеванья Хованского, робко осматривал комнату, сказал ласковым тоном:
– Ну, теперь, мальчуган, подойди ко мне и говори смелее – кто ты будешь?
Гриша молчал и продолжал делать свой осмотр комнаты, но уже без признаков робости. Хованский, взяв мальчика за ручонку, привлек к себе и повторил свой вопрос.
– Не знаю, – отвечал Гриша.
– Как тебя зовут?
– Гришей.
– Кто твой отец?
– Что такое отец? – спросил в недоумении Гриша.
– Коли ты не знаешь, что такое отец, так мне трудно тебе растолковать. А мать у тебя есть? – продолжал Хованский.
– Что такое мать? – с возрастающим недоумением спросил Гриша.
– Ты не знаешь ни отца, ни матери, откуда же ты пришел?
– С улицы, – ответил Гриша.
– Кто тебя привел к этому дому?
– Дядечка.
– Зачем привел?
– Не знаю.
– Кто твой дядечка?
– Не знаю.
– Как его зовут?
– Дядечка.
– Ты его зовешь дядечка, а другие как его звали?
– Не знаю.
– Какой ты, Гриша, бестолковый.
