– Прежде чем Хованский взял Елену в плен и поступил с нею бесчестно, я был уже тайно от Мазепы обвенчан с ней. Таким образом, я должен был умереть для света; но для мщения я хотел еще жить. К Хованскому в дом я сам привел моего сына и бедная мать едва смела любить его, боясь, чтобы не узнали тайны его рождения.
– Ступайте! – Мы сегодня достаточно потрудились и пора спать. Где и каково-то будет спать брат мой Карл. Он хотел договариваться со мною о мире в стенах Москвы и чуть было сегодня судьба не заставила его выполнить свое слово.
– Да, ваше величество! Долго и близко гнался за ним Дорошенко и, видя павшую под ним лошадь, уже торжествовал, но полковник Герто пожертвовал собою для спасения короля, – сказал Меньшиков.
– Герто истинный воин и честный верноподданный, брат Александр. Поручаю тебе печься о раненом и объявить ему, что он мой гость до своего выздоровления. Кто так умеет быть преданным своему государю, тот заслуживает уважения, – сказал Петр.
– Воля вашего величества будет исполнена. Смею при этом доложить, что армия и все ваше обширное государство наполнено такими людьми, которые для особы вашего величества сделают то же, что и полковник Герто.
Спустя несколько времени Григорий Дорошенко скакал в Москву по поручению царя для объявления о знаменитой его победе над Карлом двенадцатым. Весть эта облетела всю Россию, которая ликовала. Скоро и вся Европа узнала, что её бич ниспровергнут великим Русским Царем Петром.
Исполнив царское поручение Григорий отправился в дом князя Трубецкого, где жила во время отсутствия Кормчина Мария. Нужно ли говорить о той радости с какою он был встречен старыми своими знакомыми, столь ему обязанными. Но Мария, узнав о смерти своего мужа залилась горькими слезами и сгоряча решилась идти в монастырь. Но старики Трубецкие успели ее уговорить и, спустя полгода после смерти Кормчина, она сделалась женою Григория.
Между Москвою и Владимиром, лет за 50 тому назад, не помню близ какой-то станции, стоял господский дом, отделенный от большой дороги деревянною решеткою. Дом был одноэтажный с мезонином. На дворе, который, как видно, помещик решился содержать в чистоте, пробивалась трава сквозь песок. По левую сторону были людские, а по правую – сараи и конюшни. Тут с обеих сторон были калитки в сад, хотя главный вход в него и был из гостиной, где трое стеклянных дверей отворялись на деревянную, полукруглую террасу, спускавшуюся несколькими ступенями в главную липовую аллею. Мы не будем описывать всех подробностей сада и дома: прихотливость деревенских помещиков всегда развивается по мере средств каждого, а у Петра Александровича Сельмина было до 1000 душ – незаложенных. Следственно, можно себе представить домашний комфорт этого дома, а по времени действия (это было в последнем десятилетии прошлого XVIII столетия) можно догадаться и о духе барничества, господствовавшего в жилище богатого помещика.
Старики всех веков и народов уверяют всегда, что в их время было гораздо лучше, а молодое поколение смеется над этим, убеждая само себя, что все идет к усовершенствованию человечества; когда же состарится, то опять твердит то же самое своим детям, что слышало от отцов. Это вечная круговая порука, и всякий прав по-своему. Не надобно никого осуждать безусловно. Всякое время имеет свою хорошую и свою дурную сторону, потому что люди всех веков человечества будут все-таки люди, то есть существа со слабостями, недостатками и пороками. Семена добра есть во всяком, но обстоятельства, эти несчастные circonstances attenuantes законодательства общественной жизни, увлекают их в проступки и заглушают врожденное стремление к добру. Русское поколение XVIII века может похвалиться многими прекрасными качествами, которых мы не имеем, но зато мы, слава богу, ограждены и от многих злоупотреблений, которые над ними тяготели.
Владимирский помещик Петр Александрович Сельмин действовал в духе старого времени. Всякий крестьянин мог к нему прийти с просьбою и даже с жалобою, и решение его всегда было основано на чувстве христианской веры. В неурожайные годы он их кормил. После пожара строил им избы, после падежа покупал скот, а иногда молодым своим парням добывал у других помещиков невест, когда влюбленные решались к нему являться и, повалясь в ноги, объясняли свою страсть.
Для соседних мелкопоместных дворян Сельмин был просто клад. Он им и поля засевал, и домы поправлял, и подушные часто за них платил. Стоило только прийти к нему и взмолиться жалобным голосом. Он, бывало, пошутит, помучает, а кончит непременно тем, что все даст. Эту слабость его знали, и все пользовались ею. Зато уже, разумеется, он требовал от всех этих полубар безусловного повиновения, и горе тому, кто бы ему вздумал в чем-нибудь поперечить!
