– Простите меня за то, что неверно оценил ваш возраст, – сказал я, – однако большой разницы нет. Почти все писатели вашего периода точно так же канули в безвестность, а публикации де Ворда превратились в литературные курьезы, интересующие одних букинистов. На чистоту и твердость языка, лежащие в основе ваших претензий на бессрочную славу, наивно претендовали авторы всех эпох, начиная со времен почтенного Роберта из Глостера, рифмовавшего свою историю на нечистокровном англо-саксонском диалекте[17]. Даже сейчас многие рассуждают о спенсеровском «чистейшем источнике английской речи», как если бы язык бил струей из некого источника или фонтана, а не складывался из переплетения различных наречий, постоянно меняющихся и перемешивающихся. Именно эта черта сделала английскую литературу поразительно изменчивой, а основанную на ней репутацию такой мимолетной. До тех пор, пока мысль невозможно оформить в более устойчивую и неизменную форму, чем язык, даже она подвержена всеобщему року и приходит в запустение. Это, по идее, должно умерить тщеславие и чувство превосходства даже самого популярного автора. Язык, на котором основана его слава, у него на глазах постепенно меняется и ветшает под воздействием времени и капризов моды. Оглянувшись назад, он видит, что современные писатели вытеснили прежних авторов его страны, любимцев читателей прежних времен. Несколько коротких эпох покрыли их прахом забвения, их добродетели приходятся по вкусу одним книжным червям. Такая же судьба, предчувствует он, ждет и его труды. Как бы ими ни восхищались в его время, сколько бы ни считали их эталоном чистоты, с годами его книги устареют и выйдут из моды, станут такими же нечитаемыми у него на родине, как надпись на египетском обелиске или рунические тексты, которые находят в пустынях Тартарии.
– Уверяю вас, – добавил я, разволновавшись, – когда я смотрю на современную библиотеку, мне хочется сесть и зарыдать подобно добряку Ксерксу, который, делая смотр своего войска, выстроенного в блестящем боевом порядке, осознал, что через сотню лет никого из этих воинов не будет в живых.
– Ах, – сказала книжица с тяжелым вздохом, – я вижу, в чем тут дело: современные писаки вытеснили всех хороших старых авторов. Полагаю, сегодня не читают ничего кроме «Аркадии» сэра Филипа Сидни, величественных трагедий Сэквилла и «Зерцала правителей» или изощренного эвфуизма несравненного Джона Лили.
– Вы опять ошибаетесь, – ответил я. – Авторы, которых вы полагаете модными, потому что они находились в обращении вместе с вами, отжили свой век. «Аркадию» сэра Филипа Сидни, бессмертие которой с таким обожанием предрекали ее почитатели[18] и которая действительно полна благородных идей, тонких образов и элегантных оборотов, нынче редко вспоминают. Сэквилл гордо ушел в небытие, и даже имя Лили, некогда услаждавшего своими сочинениями двор и ставшего притчей во языцех, едва ли кому-то сегодня известно. Целая когорта авторов, писавших и пререкавшихся в то время, точно так же исчезли вместе со своими писаниями и ссорами. Одна за другой накатили новые волны литературы и погребли их так глубоко, что только самый усердный охотник за антикварными черепками время от времени ныряет за ними и поднимает наверх какой-нибудь образчик для услады любопытных.
