Я проглотила стоящий в горле ком, вознося безмолвную хвалу божеству, которое дало себе труд услышать, что Пол действительно меня любит. Не то деревянистая сука изнасиловала бы его во сне. Вот разница между суккубами и нимфами: суккубы имеют дело только с дурными людьми, которые и без того обречены попасть в ад, а нимфы спариваются со всеми двуногими; не отличающиеся особой разборчивостью – и с четвероногими тоже.
– Но бывает, что сюда приходит зло. Если дурные люди – я с ними играю. Если создания зла – я уничтожаю их. – Она усмехнулась, обнажив острые зубы-щепки. – Ненавижу все, что исходит из ада. Например, тебя, маленький демон.
– Я не принадлежу аду, – слабым голосом возразила я. – Уже нет.
– Какая разница? Ты пробралась на мою территорию, ты, выкормыш зла. Выставляешь напоказ любовь к доброму мужчине, приводишь его в мой дом, а ведь я так хочу его. Ты нанесла мне оскорбление!
– Я не хотела никого оскорбить.
– Мне будет очень приятно тебя уничтожить, выпить твою сущность, напитаться твоей плотью. – Она кивнула, вполне довольная собой. – Вот почему, маленький демон, я и делаю все это.
Мое сердце ушло в пятки, когда я поняла, что она закончила свою обличительную речь. «Взгляни на дело с другой стороны», – убеждала я себя, стараясь не поддаться панике. Творение матери-природы хочет меня убить, но по крайней мере оно любезно объяснило мне за что. Было бы не так весело, если бы меня съело растение-грубиян.
Не стоило вешать нос. Мне следовало продолжить разговор с древесной сущностью.
Гамадриада сделала паузу, и я увидела в этом благоприятный для себя знак. Только в кино напыщенные злодеи произносят достойные «Оскара» монологи, в жизни такого обычно не случается; как правило, они сначала убивают, а потом философствуют, особенно после обеда, с мятной жвачкой во рту, чтобы замаскировать тошнотворный запах крови изо рта.
Так почему она сделала паузу? Может быть, она обязана подчиняться каким-то запретам? Вроде гейса, ирландского табу. Или ошалела от одиночества? Влюбилась в звучание собственного голоса? Практикуется для сдачи экзамена в «Тоустмастерс», где готовят теоретиков ораторского искусства?
Прикосновение деревянистой руки к моей щеке прервало поток моих рассуждений. Кожа-кора была и грубой, и гибкой одновременно. Ведь дерево клонится под ветром, но может противостоять буре. Под ее кожей билась могучая сила, как земляные черви, ворошащие почву.
– И можешь поблагодарить меня, творение зла, что я увела прочь твоего мужчину и ему не доведется видеть твою смерть.
Действительно. Я мысленно скрестила пальцы – вдруг все-таки гейс?
– Почему именно десять тысяч шагов? – спросила я.
Она нахохлилась, разглядывая меня с таким интересом, словно я была редкостным насекомым, которого нужно было раздавить.
– Что ты имеешь в виду?
Счет: одно очко гейсу, ноль – суккубоядному растению.
– Почему, скажем, не десять? Или не десять миллионов? Почему десять тысяч?
– Это ты спроси своего повелителя.
– Я давно с ним не разговариваю. Может, ты мне скажешь? Ну, между нами, девочками? Что думаешь?
Она тихо засмеялась, словно листья зашуршали.
– А ты забавная. Как правило, те, кто нарушал границу, не разговаривали, а кричали. Ты воевала со мной, а теперь заговариваешь зубы. – Улыбнувшись, она кивнула: – Да. Будет истинным удовольствием сожрать твое сердце.
Вот как.
– Знаешь, – продолжала я, и мой голос звучал невероятно, ненормально спокойно, – вместо того чтобы есть старушку вроде меня, не лучше ли обратить праведный гнев на лесорубов?
Побеги плюща, ее брови, поползли вверх. Кажется, она была удивлена.
– Или займись экотеррористами.
– Да, ты ужасно забавная. Но мне больше не смешно. Довольно вопросов, маленький демон.
Ее руки поплыли по воздуху, приближаясь к моему рту, и превратились в кляп. Я изо всех сил вгрызлась в них зубами, но добилась лишь того, что чуть не свернула челюсть. Деревяшка же и глазом не моргнула. Она приподняла мой подбородок, так что наши взгляды встретились. Чавканье возобновилось – на сей раз совсем неделикатно. Звуковое сопровождение голода. Щекочущее онемение поползло по щеке, вниз по шее, разлилось по лицу, макушке головы.
Нечестивый ад, она сосала мою кровь.
– Я напою дуб твоей жизнью, а из скелета сделаю гнездо для птиц.
Закричав сквозь деревянный кляп, я забилась в путах, затрясла головой, чтобы освободиться. Рот мне не открыть. Поэтому я закричала в уме: «Я не пища для растений!»
Гамадриада улыбнулась, терпеливо и умудрено, точно мать, втолковывающая ребенку:
– Именно пища, маленький демон.
Ее голос эхом звучал в моем мозгу, уже не грубый, не скрипящий. Нет, ее слова были как мягкие лепестки роз, ласкающие мою кожу.
