«— Тот, кто отгадает заключённую в этом куске ковра загадку, найдёт огромный клад. Казахи называют его — Золотой Казан…— А почему же дядя Митя за всё это время так и не попытался сам отгадать эту загадку?Спрашивал я осторожно об этом дядю Митю и, по-моему, правильно передал товарищам смысл его скупого ответа: главный интерес в жизни не в том, чтобы удовлетворять свои желания, а в том, чтобы их иметь; а он уже давно не имеет никаких желаний.У нас желания искать клады было — хоть отбавляй».
«Чуден Днепр при тихой погоде…»
К Марии Михайловне у нас — никаких претензий. К Николаю Васильевичу Гоголю… Ладно, и к Николаю Васильевичу не станем придираться. Если самым примечательным водоёмом, который довелось ему видеть до написания этих строк, была знаменитая лужа в Миргороде, то как ему было не воспеть Днепр. Но куда смотрит министерство образования? Пусть эту поэму о Днепре вдалбливают в головы школьников Миргорода, чтобы они не кичились своей легендарной лужей. Но как можно заставлять зубрить этот слащавый гимн Днепру нас, учеников аральской русской средней школы № 14 имени Н.К. Крупской, родившихся и живущих на берегу Аральского моря? Моря! Вот замени «полные воды» Днепра одной лишь горилкой, «вольно и плавно» текущей меж берегов из сала… Вот тут мы бы, пожалуй, согласились: «Да, чуден Днепр…»
И ведь здесь тебя принуждают восхищаться не только «несравненной красотой», но и «величавой шириной» Днепра. «Редкая птица может долететь до середины Днепра…» Это какая птица? Курица? Так тут, будь ты хоть самым развеликим писателем, а всё равно даже из-под палки не заставишь её перелетать не только через Днепр, но даже через ту знаменитую миргородскую лужу. Даже при самой тихой погоде. Так что о «величавой ширине» Днепра можно говорить, только меряя её аршином курицы.
А вот до середины Аральского моря — да: туда редкая птица долетит. А если и долетит, то, сообразив, что махать крыльями без перекура придётся ещё столько же, — обязательно призадумается: стоит ли дальше мучиться или лучше сразу утопиться.
… — Мария Михайловна, но ведь это неправда! — запротестовал Игорёк Кудряшов.
— Враньё самое настоящее! — добавил эмоций в этот протест Лёня Малеев.
— Что — неправда?
Мария Михайловна, конечно, лукавит, будто не понимает вопроса. Просто ей нужно сейчас просчитать — позволяет время, оставшееся до перемены, серьёзно схватиться с нами в этом вопросе, или убедительно постоять за классика у неё не получится?
Опередили меня товарищи в этот раз со своими протестами. Тогда хоть громогласно объясню наши придирки к Днепру:
— Про птицу, про величавость… Да наше море в тыщу раз величавей этого Днепра! От Аральска до Муйнака — почти 500 километров!
В этот раз Мария Михайловна посчитала, что убедительной победы ей не одержать и за целый урок, — и поэтому схватку лучше и не начинать.
— Давайте, ребята, не будем спорить с Гоголем. У него своё видение мира. Порой — весьма своеобразное. Вот и увидел Николай Васильевич Днепр таким. Возможно, и у Аральского моря когда-нибудь появится свой певец, и тогда будущие поколения учеников 14-й школы будут учить наизусть его песню.
Жаль-жаль, что Мария Михайловна не поддержала наши посягательства на хрестоматийную величавость Днепра. А, может быть, у неё, жены офицера, кочующей вместе с мужем по военным городкам СССР и оказавшейся теперь в в/ч «Урал» под Аральском, связаны с Днепром какие-то тёплые личные воспоминания, и поэтому она не хочет давать его в обиду? Или она опасается репрессий педагогической инквизиции, бдительно следящей за тем, чтобы в назначенный школьной программой час все ученики Советского Союза разом восхищались красотой и величием Днепра? Нет, вот этого точно не может быть. И грех невелик усомниться в той красоте и том величии, да и едва ли боится Мария Михайловна этой инквизиции. Бывало, что и по нашей, и по её инициативе на уроке литературы в нашем классе разбор иных произведений классиков происходил так, что только пух и перья летели. Ну, не только, конечно, от тех произведений летели пух и перья, от активных участников литературной стычки — тоже.
Например, с готовностью поддержала как-то Мария Михайловна и моё предложение оспорить такую известную максиму одного классика — «Правилу следуй упорно: чтобы словам было тесно, мыслям — просторно». «А не наоборот ли должен звучать этот наказ?» — рискнул я поперечить я классику. Ведь «тесно» — это когда чего-то понапихано куда-то больше, чем позволяет объём. То есть, «словам тесно» — это чрезмерное многословие за короткое время. А мыслям «просторней» всего когда? Мыслям «просторней» всего тогда, когда их только одна-две на неделе в голову забредает. А вот когда кто-то сказал всего пару слов, а мыслей эта пара слов породила у слушателей столько, что ничего другого и в голову не идёт, — чему тогда тут тесно и чему просторно?.. Так и не пришли мы к единому мнению в тот раз. Но классик после той жаркой перепалки не только для меня остался под большим подозрением. А для Люды Ким? Или мне только показалось тогда, что я был поощрён за свою инициативу, и Люда стала посматривать в мою сторону чаще, чем в сторону Игорька Кудряшова?
Да разве перехватишь все молниеносные взгляды наших расцветающих девушек — на тебя, на других? Это уже женские взгляды. Такой и перехватишь, а правильно ли истолкуешь — сколько в этом взгляде искренности, и сколько игры?
