Взрыв произошел через несколько дней. Матрос, которого отправили чистить отхожее место, обругал гардемарина и отказался повиноваться приказу. Весь экипаж подняли на палубу. Военные моряки, с надетыми на мушкеты штыками, выстроились по стойке «смирно», барабанщик выбивал торжественную и тревожную дробь. Провинившегося матроса раздели до пояса и привязали к решетке люка. А затем на глазах всего экипажа мистер Хиггинс сек его тростью, пока вся спина несчастного не покрылась сетью глубоких кровоточащих борозд. Хотя это была не первая порка, на которой присутствовал Джон, мальчик вздрагивал при каждом ударе. Ему казалось, его вот-вот вырвет. Ужасно хотелось отвернуться, но офицеры, расхаживающие среди экипажа, слушали, не ведет ли кто мятежные разговоры, и заставляли всех смотреть на экзекуцию. Джон покосился на стоящего рядом Кита. Тот был так бледен, что Джон испугался, не упадет ли он в обморок.
После порки все как-то притихли. В тот вечер на палубах не слышалось ни смеха, ни веселой болтовни — но и открытых жалоб больше не звучало.
После отбоя, уже лежа в гамаке, Джон понял, что не может уснуть. Перед мысленным взором его так и стояло жестокое удовольствие, написанное на лице мистера Хиггинса, и обмякшее тело несчастного матроса, который к тому моменту, как его отвязали, давно уже потерял сознание. Мальчика одолевала печаль. Впервые за много недель он вспомнил об отце. Где сейчас «Великолепный»? Там ли еще Патрик — а если да, то всё ли с ним хорошо? Увидятся ли они еще хоть когда-нибудь?
Так он ворочался в гамаке с боку на бок довольно долго, пока у него вдруг не свело живот и он не понял, что надо сходить в уборную. Отхожие места располагались на противоположном конце корабля — на носу. Джон вылез через ближайший люк на свежий воздух.
Луна уже взошла. Тучи, что медленно плыли по небу, на время разошлись, и холодный белый лунный свет залил море и пустынные пески близкого французского берега. Бросивший якорь «Бесстрашный» покачивался на волнах, опустив паруса, — одинокий корабль в безмолвном мире, где не двигалось ничего, кроме волн, лениво бегущих к пляжу. Лишь тихо шелестел бриз в снастях да гулко билась вода о деревянное днище.
Джон вздрогнул. В этом зрелище было что-то зловещее, какая-то скрытая, непонятная угроза. Он торопливо поспешил на нос. Скорее бы уже обратно, в гамак.
Но на обратном пути мальчик вдруг услышал странные звуки. Заглянув за одну из стоявших на палубе корабельных шлюпок, Джон увидел усевшихся в кружок матросов, что несли ночную вахту. Чтобы не уснуть на посту, они пели и разговаривали.
Луна снова спряталась, море уже не блестело, корабль погрузился во тьму, если не считать одиноко свисавшего со снастей фонаря. Джон пробирался назад почти ощупью, как вдруг заметил: на берегу напротив корабля полыхнула какая-то вспышка.
Джон нахмурился. В этой части побережья не было ни деревень, ни гаваней, ни портов. Кто мог бродить там по пустынным дюнам в столь поздний час?
Вспыхнуло, погасло. Вспыхнуло, погасло. Вспыхнуло, погасло.
Четко и регулярно.
Да это же сигнал, вдруг озарило Джона. Пульс у него участился. Кто-то подает «Бесстрашному» сигналы. Кого они пытаются вызвать?
Он глянул вдоль борта. В том месте, где от середины палубы поднимался вверх квартердек, тени были гуще. Джон вгляделся попристальнее. Неужели там кто-то стоит? Не понять. Но потом сгусток теней зашевелился, и Джон увидел ответную вспышку с корабля; как будто кто-то быстро поднимал и опускал створку потайного фонаря.
Джон чуть не задохнулся от потрясения.
— Наверняка это мистер Хиггинс, — выдохнул он. — Снова сигналит французам!
Мальчик уже собирался прокрасться вперед и посмотреть получше, как вдруг тяжелая рука легла ему на плечо, а вторая зажала рот.
— Тихо! — раздался над самым его ухом шепот. — Он не должен тебя увидеть.
Джон узнал голос мистера Эрскина, и сердце, бешено скакавшее в груди, забилось чуть медленнее.
— Возвращайся в постель, — велел ему первый помощник. — И никому ни слова о том, что ты видел сегодня ночью.
«Бесстрашный» отошел на тридцать пять миль к югу от устья Жиронды, широкой реки, на берегах которой лежит большой французский город Бордо. Тридцать пять миль — гораздо дальше, чем обычно. Но уже на следующее утро корабль, подгоняемый попутным ветром, на всех парусах несся обратно, чтобы возобновить блокаду.
Джона послали на полубак помочь мастеру по парусам, который сидел, скрестив ноги, на палубе, латая дырки в запасных парусах «Бесстрашного». Корабль неуклюже прыгал по волнам, борясь с коварными и переменчивыми течениями, еще более опасными на этом мелководье. Джон как раз протянул руку за новой ниткой, наслаждаясь теплом ласково пригревающего солнышка, как вдруг впередсмотрящий наверху закричал:
— Вижу корабль!
С квартердека прогремел зычный бас капитана Баннермана:
— Эй, там, наверху! Что за корабль?
— Прямой парус, сэр, — донесся ответ.
— Куда плывет?
— Курс в открытое море, сэр! Из устья реки.
