– Сюда, – сказал он графу, когда они были уже перед лазом.
За ним он выбрался сам. Бералек только наполовину протиснулся в жерло печи, когда яростные крики поразили его слух. Этот вопль вырвался из груди проснувшихся бандитов, или новых пришельцев, но можно было не сомневаться – труп Ангелочка в опустевшей клетке был найден.
– В самую пору выплыли! – шепнул Ивон, когда они с Кожолем вышли из печи, у которой нашли стороживших товарищей.
Друзья упали в объятия друг другу.
– Есть ли у тебя лошади? – спросил граф после первых волнений встречи.
– А зачем?
– Чтоб до рассвета добраться до Парижа.
– До Парижа? Милый Пьер, да ведь мы в Париже, в улице Мон Блан.
Кожоль захохотал.
– А, ба! Эти шутники сильно подмочили мою репутацию следопыта Собачьего Носа. Я считал, что мы по крайней мере за двадцать лье от города.
Бералек поставил караул перед печью, боясь, чтобы неприятель, желая отомстить за смерть Ангелочка, не вторгся в дом. Потом он повел Кожоля в свою комнату, не перестававшего радостно твердить:
– Как! Мы на улице Мон Блан? Экие милые мошенники! Чтоб провести меня, они устроили мне прогулку в мешке и целый день катали, чтоб запереть на расстоянии двух ружейных выстрелов от места, где схватили. Ну, признаюсь! Попал же я впросак!
– Да, ты в доме 20, по улице Мон Блан.
Граф выпрямился в изумлении.
– Двадцатый номер! – вскричал он. – Нет ли парфюмерного магазина в доме?
– Именно.
– Черт побери! Так я не ошибся одиннадцать месяцев тому назад, когда после праздника в Люксембурге, отыскивая тебя, подошел к дверям этой лавочки! Я обратился к какому-то громадному дьяволу, и тогда тот с пеной у рта отрицал твое появление в этом доме.
– О! – отвечал Ивон. – Этот громадный дьявол еще здесь. Ты можешь возобновить с ним знакомство, когда он проснется.
– А что, скажи-ка ты мне, по-видимому, тебе понравился дом, если ты вернулся сюда через одиннадцать месяцев.
– Мне не надо бы возвращаться, потому что я и не выходил отсюда.
Кавалер рассказал историю своей раны и любви к госпоже Сюрко.
– И вдовушка хороша? – спросил с беспокойством Кожоль.
– Прелестна и добра. Ты ее увидишь скоро, теперь ее нет здесь. Я без ума от нее, мой добрый Пьер.
– Еще бы! Вижу. Так ты ничего не чувствуешь больше в глубине сердца… знаешь… к той… во время… в Ренне… когда я дал тумака в живот пирожнику… ее кажется, звали мадемуазель Валеран… я не знаю, ни ее имени, ни ее лица.
– Елена! – вскричал Бералек презрительно. – О! Эта подлая никогда не любила меня.
Кожоль с нетерпением ожидал этого имени. В долгие томительные часы заключения его мысль невольно обращалась к этой женщине, которую он держал в объятиях, когда она принимала его за другого. И тогда же он решил, что эта женщина – мадемуазель Валеран, первая любовь Ивона. Имя Елены, которое так часто повторял Баррас, а теперь назвал и кавалер, подтвердило предположение Кожоля.
– О, – сказал он, – ты говоришь, что она тебя никогда не любила? Но это ничем еще не доказано.
– Ты с ума сошел, Пьер! Я видел эту двуличную женщину на коленях подлого Жана Буэ… и она целовала его!
– Под этим, вероятно, кроется какая-нибудь тайна, которую мы не потрудились разведать.
Бералек с удивлением посмотрел на друга, интересовавшегося женщиной, о которой прежде никогда не заботился.
– Хорошо, – сказал он, – обойдем молчанием поступок с Жаном Буэ. Но эту же женщину, которую ты теперь защищаешь, я встретил у развратника Барраса, выставлявшего ее напоказ всему свету как свою любовницу.
– Ну, часто мужчина компрометирует женщину, а сам не дотронулся и до ее мизинца, – возразил Кожоль, который, подслушав в замочную скважину разговор в будуаре Малого Люксембурга, прекрасно знал, какое место Баррас занимал в сердце Елены.
– Она его любовница, говорю тебе, и в ее прошлом есть позорные поступки. Воображая, что я посвящен в ее тайны, она хотела помешать мне открыть их Баррасу и послала за мной убийц, едва я покинул бал.
– А, так ты приписываешь это злодеяние Елене? – вскричал граф, возмущенный обвинением, в несправедливости которого он был уверен.
– Кто же другой захотел бы покуситься на мою жизнь? Я был только двенадцать часов в Париже, где никого не знал.
– Что, если я знаю об этом? Только я мог бы доказать тебе, что не она задумала это убийство.
– О! Пьер! Ты будешь очень хитер, если убедишь меня.
– Хорошо! Когда бы эта женщина желала твоей смерти, зачем стала бы она назначать тебе свидание на следующий вечер?
– Она! Назначила мне свидание, говоришь ты?
– Да, ты исчез, и я после долгих поисков возвратился в гостиницу «Страус». Тогда трактирщик подал мне записочку, предназначенную тебе. Если помнишь, я назвался твоим именем. Эта записочка могла подсказать, где искать тебя, и я прочел ее. В ней кавалера приглашали на рандеву.
– Именно меня? Ты уверен?
– Гм, гм, уверен – не то слово. Этот билетик был слишком загадочен, чтоб я, в своем тщеславии, мог принять его на свой счет.
– Ты видишь сам. Она, без сомнения, узнала, что моего трупа не нашли на улице Сены, и эта неясная записочка, которая никак не могла компрометировать ее, должна была заманить меня в новую западню.
