Сомнение мучило сердце Елены, и она продолжала расспрашивать Жаваля. Тот, рассмотрев ее внимательно, решил про себя: «Она тоже, должно быть, полицейская шпионка из той же шайки, которая выслеживала меня».
– А Бералек был один? – выпытывала Елена.
– Нет. Сначала их было двое, – он и еще один, которого гражданин называл Работэном.
«Уж это не тот ли, который явился вместо Ивона?» – мысленно спросила себя Елена, затем снова обратилась к Жавалю:
– А этот Работэн был здесь, когда Бералек получил письмо?
– О! Гражданин Работэн ушел три дня тому назад и с тех пор ко мне больше не возвращался.
– Ну, а когда кавалер получил от тебя письмо, что он сделал или сказал?
– Он прочитал его, и я слышал, как он потом тихо пробормотал: «Иду!» Вечером он вышел, кое о чем расспросив меня.
– О чем же?
– Где расположен тот вход в Люксембургский сад, который называется «Новой Калиткой».
«Этот жалкий Баррас мне солгал. Ко мне на свидание приходил Ивон», – подумала Елена, и сердце ее радостно забилось при мысли, что она была жертвой страсти не кого-то чужого, а человека, которого безмерно любила.
– А можно повидать господина Бералека? Он дома? – спросила она голосом, дрожащим от одной мысли – что сейчас встретит Ивона.
– Невозможно, сударыня.
– Почему?
– Потому что с сегодняшнего утра кавалер не живет больше в гостинице.
– А он оставил свой новый адрес?
– Нет. Он уехал в Бретань. В это утро, в шесть часов, он был здесь… Он был крайне расстроен… Бедный мальчик!..
Елене тотчас вспомнилось ожесточенное преследование прошлой ночью, от которого спасался молодой человек.
– Видя его таким изнуренным, – продолжал Жаваль, – я думал, что он ляжет спать. Но спустя четверть часа он уже прощался со мной. «Милый мой Страус, говорил он, – Страус – это дружеское прозвище, которое он дал мне, потому что обожал меня, мой дорогой жилец – Страус! Я выезжаю из Парижа и возвращаюсь в Бретань. Приготовь мой счет». Покамест я готовил счет, он отыскивал повозку, чтобы отвезти свой багаж. Через какое-то время он возвратился и сказал: «Пойдем со мной, помоги мне увязать чемоданы». Я отправился с ним, и мы вдвоем увязали не только его собственный вещи, но и вещи гражданина Работэна, который, по-видимому, поручил ему доставить свои пожитки на родину. Потом он выехал, заплатив и по своему счету, и по счету друга, который, как мне передавали, просил его об этом одолжении.
Закончив, Жаваль подумал: «Если она – подосланная им шпионка, то она должна видеть, что я не лгу».
В душу Елены снова закралось подозрение, когда она слушала рассказ об этом внезапном отъезде. Зачем Ивон уехал так поспешно? Разве он не был уверен, что получит прощение? Это внезапное бегство было бы на руку кому-нибудь другому, кто должен был страшиться мести той, которую обманул.
– Так, значит, он уехал второпях? – спросила Елена, как будто желая этим вопросом рассеять свои мрачные подозрения.
– Второпях!.. О, нет!.. У него было достаточно времени. Наоборот, я думал, что он никогда не прекратит заглядывать под шкафы, что он никогда не перестанет рыться в ящиках. Он приходил в отчаяние, что не может отыскать один предмет…
– Какой же?
– Печать от карманных часов. Он беспрестанно повторял: «Эта вещичка стоит денег, Жаваль, – это выигрыш, представляющий собой большую сумму».
Елена с бьющимся сердцем выслушивала подробности, они доказывали, что это был Ивон. Печатка от карманных часов, которую Баррас вручил своему партнеру в подтверждение игорного долга, могла быть только у Бералека. Но в таком случае как же эта игрушка возвратилась в руки директора, который показывал ее накануне, говоря об убийстве молодого человека?
Чтобы увериться в случившемся, Елена сделала над собой усилие и притворилась, что ей безразличны новости хозяина гостиницы.
– Ну, и нашел он эту игрушку? – спросила она.
– Нет, он так и уехал ни с чем, бросив фразу, которую я не совсем понял.
– Какую же?
– Он сказал: должно быть, я потерял ее во время схватки, в тот вечер!
Елене нечего было больше разузнавать. Она вышла. Жаваль, следивший за ней, пробормотал:
– Я совершенно уверен, что это шпионка. Ее нарочно послали ко мне, чтоб увериться, не нашел ли я эту… игрушку.
Елена шла с радостью на сердце и думала: «Да, письмо получил он, и он же приходил на свидание. В минуту бешеного гнева я имела глупость заставить Барраса преследовать его. Он бежал от моей ненависти, думая, что я желаю отмстить за…» При воспоминании, которое она пыталась воскресить в себе, Елена заговорила сама с собой тихо, так тихо, что от смущения боялась услышать свои собственные слова:
– Но и после всего этого… рано или поздно… Ведь разве нет в нем сердца?..
И она продолжала свой путь, трепеща от сладостного волнения, от мысли, что тот, кого она считала мертвым, жив.
– Да, Ивон жив. Содержатель этой гостиницы сказал мне, что кавалер был замешан в драке, где он и потерял печатку, попавшую потом в руки Барраса. Игрушка возвратилась к директору. Ее принесла полиция, которая подняла ее на месте борьбы.
