– И в самом деле, – это правда. А я и забыла спросить, кто вы такой?
Мадемуазель Пусета села в кресло, грациозно изогнув свой стан, и произнесла с немного комической серьезностью:
– Ну, отвечайте же, милый мальчик!
– Ого! Милый мальчик! Это уж лесть! – отвечал Пьер, изображая скромность.
– Ах! Что за пентюх! Вы хотите отвергнуть единственное смягчающее обстоятельство, говорящее в вашу пользу? Разве вы думаете, что я точно так же встретила бы моего трубочиста, если бы увидела, что он храпит ночью в моей спальне, этого трубочиста, который так же безобразен, как семь смертных грехов… даже тогда, когда он смоет свою грязь.
– В таком случае я раскаиваюсь. Ну, пусть я буду милым мальчиком, – сказал Кожоль, – которого сильно развеселила болтовня милой актрисы.
– Ах, в этом нет ничего странного. Прозвище весьма подходит вам, – сказала мадемуазель Пусета, у которой, по-видимому, были особые привилегии для милых мальчиков.
Разгадка в том, что Пьер, не обладая красотой Ивона, сложен был не хуже последнего.
– Ну, продолжим наши расспросы, – сказала актриса. – Как вы попали сюда?
– Через стену.
– О-о! Это уж совершенная глупость. Ведь дверь дома остается открытой всю ночь.
– Да. Но я пришел не с улицы. Я пришел из Люксембургского сада.
Мадемуазель Пусета широко раскрыла изумленные глаза.
– Вот как! Что же делали вы ночью в Люксембурге? Уж не влюбились ли вы в какую-нибудь статую?
– Нет, но я бежал от ярости одной дамы, с которой у меня было свидание.
– Вы были слишком щепетильны?
– Напротив, я был усерден, слишком усерден. И вот это-то усердие – причина ее ярости.
– Ах! Так усердствовать, и… она рассердилась!
– Да я уже перешел все границы.
– О-о! – произнесла мадемуазель Пусета, смотря на Кожоля с выражением сильного испуга.
В эпоху распущенности нравов и легкой любви один тот факт, что этот человек сыграл роль Секста Тарквиния, казался актрисе необычайным.
– А что же значит, что вы ожидали здесь меня? Это тоже для того… из-за усердия? – спросила она каким-то особенным тоном.
– Ни за что в мире! – наивно воскликнул Пьер.
По лицу прекрасной блондинки пробежала тень, что красноречиво говорило о задетом самолюбии.
– Ну, конечно, я не стою труда? – спросила она сухо.
– Напротив, прекрасная мадемуазель Пусета. Только я думаю, что…
– Вы думаете?..
– Я думаю, что влюблен в даму, о которой идет речь.
– Еще чего! – вскричала блондинка с наигранным изумлением.
Но дурное настроение актрисы быстро прошло, и она продолжала с прежней веселостью:
– В самом деле, это еще я допускаю. Я бы желала путешествовать по неизвестным странам, но, в конце концов, была бы в отчаянии, если бы это послужило препятствием моей привязанности к Шарлю.
– А! Так его зовут Шарлем. Позвольте ж, милая Пусета! Откровенность за откровенность. Кажется, что Шарль – это прозвище того капиталиста, который охотился за зайцем на балу?
– Сегэн? Он! О! Это старая история! – быстро проговорила молодая женщина.
– Ну, Шарль все так же богат? – спросил Пьер, окидывая взглядом пышную меблировку комнаты.
– Я не знаю. Но его торговля, должно быть, идет хорошо, потому что он мне никогда ни в чем не отказывал.
– Да какая же торговля теперь может быть удачной, когда все дела идут так скверно? – спросил изумленный Кожоль.
– А контрабанда английских товаров! Конечно правда, что Шарль достает деньги не без труда. Он постоянно скитается по горам и по долам, не зная, когда он придет сюда или отправится оттуда. Верно только то, что для меня он всегда милый гость, дорогой обожатель! – прибавила блондинка, искренно взволнованная при воспоминании о любимом.
– Но Шарль – ведь это слишком коротко, неопределенно… Каков он? – вставил граф с любопытством.
– Он мне о себе ничего не говорил, да и я особенно не выспрашивала, я знаю, что немного болтушка… Вы уже убедились в этом, потому что я рассказала вам все о моих маленьких делах… Да я и не хотела бы знать больше, чтобы не стать недоверчивой. Мы живем в такое время, когда имя, провозглашаемое на площадях, может навлечь серьезную опасность на того, кто его носит. Я люблю Шарля, и он меня обожает. Что еще мне нужно, чтоб быть счастливой? Я рассчитываю на его искренность, но никогда ее не требую от него.
Столько было милой доброты и истинной любви в словах этой женщины, что Пьер, глубоко тронутый, взял ее за руку и проговорил:
– Мадемуазель Пусета! Вы восхитительны.
И, пожимая концы розовых пальчиков актрисы, Кожоль подумал: «Ее Шарль, должно быть, какой-нибудь ссыльный юноша, вернувшийся втихомолку в Париж и пытающийся достать контрабандой свое исчезнувшее богатство».
И в самом деле, контрабанда была в то время одним из серьезных средств доставать деньги. Все лионские фабрики, разрушенные осадой, были закрыты. На юге Франции шелковичники почти прекратили свой промысел. Торговля всюду была в упадке, и Чудихи, вместо того чтобы оживить ее своими заказами, наряжались в дорогой индийский муслин и кашемир, которыми наводняла страну английская контрабанда.
Мадемуазель Пусета встала с кресла и приоткрыла толстые бархатные занавеси на окнах.
Ясный свет утра ворвался в комнату.
