Тайны Инков полностью

Тем не менее не следует упускать из виду то обстоятельство, что Инки предсказали событие масштаба конкисты и что уарочирийские жрецы-астрономы хорошо осознавали также неизбежность открытия такой «дыры во времени». В действительности рассуждение, которое привело к инкскому пророчеству, было скорее всего следствием устрашающего образа, который, за неимением более подходящего слова, можно было бы назвать «объективным» в том смысле, что он на самом деле имел место. Главные датировки периодов андской археологии, определенные радиоуглеродным методом и керамической стратиграфией, с большой точностью совпадают с моментами катаклизмов конца света — пачакути, которые отмечают и андские мифы. Кроме того, андская мифология и археологические данные находятся в полном соответствии в отношении существенного содержания таких центральных моментов и следовавших за ними веков, за исключением лишь того, что во многих случаях андская мифология проявляет большее понимание их динамики, чем способна обеспечить археология. Это сравнение создает возможность сформулировать любопытное утверждение о факте, основанном исключительно на археологических данных, один из которых, однако, был также хорошо известен инкам из их собственной мифологической базы данных: начиная приблизительно с 200 года до — н. э. андское общество подвергалось фундаментальным преобразованиям всякий раз, когда солнце солнцестояний входило или выходило из Млечного Пути. Кроме того, сближения Сатурна и Юпитера с периодичностью в восемьсот лет также происходили на фоне Млечного Пути в то же самое время, когда осуществлялись крупные социальные преобразования на земле.

Западному мышлению, непривычному к анализу этих сопровождающих историю образов, все это представляется совпадением. Для андских же жрецов-астрономов оно было доказательством синхронности, одновременного вступления на сцену важных образов на разных уровнях. Напрягая воображение, мы, современные люди, могли бы породить чуточку сочувствия, к тем людям, которые «растрачивали себя» на метафизические предположения. Мы могли бы даже ощутить маленький шок, узнав, что сближение Сатурна и Юпитера, регулярно происходящее с периодичностью в восемьсот лет, состоялось как раз в 1444 году, усилив предчувствие Пачакути Инки и жрецов-астрономов, что андский мир снова балансировал на грани потопа. Мы могли бы, далее, изумиться предсказанной инками специфической синхронности в небесах, если бы заметили, что астрономические события, описываемые наряду со смертью Солнца-Царя в «Эпитафии по инкам», по еще одному совпадению начались как раз накануне прохождения солнцем своего зенита над Куско, в тот момент, когда Империя Инков тоже пребывала в зените, но ее могуществу уже было предопределено пойти на убыль[129]. Лежащие в основе андской мифологии умение и желание наблюдать и запоминать на протяжении двух тысячелетий повторяющееся тройное сближение планетарных, прецессионных и исторических событий поистине впечатляют. Но свидетельствует ли это о необыкновенной духовной восприимчивости или же о повышенной внушаемости людей от занятия историей? Не принимать в расчет пророчество инков как «самоисполняющееся» — значит недооценивать способность андских шаманов к восприимчивости и, конечно, недооценивать решение европейцев завоевать новые миры.

На мой взгляд, единственный из наиболее привлекательных вопросов, поднятых данным исследованием, состоит не в том, каким образом технический язык мифологии попал в Анды, или даже не в том, где и как он впервые был разработан, а, скорее, в том, почему эта система мышления так легко воспринималась народами по всему миру. Восприятие — это самая искренняя форма признания. Тогда что же такого привлекательного содержалось в этом мировоззрении, если оно побуждало такое множество народов на земле в одно и то же время выверять свою судьбу по звездам и связывать свой удел с движением планет-богов, каждую из которых все народы наделяли одними и теми же свойствами и характеристиками? Если в этой системе мировоззрения не было чего-то такого, что несло в себе подлинно духовное восприятие феноменального мира, тогда почему даже после ее заката мы находим почтительные упоминания о ней во всех более поздних религиозных традициях — от юдаизма до буддизма и от христианства до ислама и индуизма?

«Эпитафия по инкам» навевает яркие картины: жрец-астроном (а быть может, и несколько) стоит один в холодном высокогорье, наблюдая в течение долгих ночей танец структуры планет, записывая, изучая, обдумывая. Зачем? Были ли это забитые и суеверные люди, занимавшиеся совершением уже известных из прошлого «ошибок»? Или же участие андских жрецов-астрономов в этой древней и удивительно широко распространенной традиции подсказывает, что они обладали доступом к такому образу восприятия, который делал практику астрономических наблюдений полезным способом выявления и понимания значительных образцов?