Затем, выпрямившись и взглянув на остальных, смотревших на нее с напряженным вниманием, сказала:
– Джентльмены, отнесите этого человека в мои сани.
– Что? Что вы говорите?.. – спросил озадаченный Трип.
– Но, – сказал Догги, – не можете же вы увезти его в таком состоянии!..
– Последний раз, – сказала молодая девушка, – я вас предупреждаю, что не имею ни времени, ни права ждать!
Догги первый решился заговорить смелее:
– Ручаетесь ли вы, по крайней мере, что наш достойный друг – так как он все равно что наш брат – не подвергнется никакой опасности?..
– Довольно разговоров! Думаю, это положит конец вашей недоверчивости…
И незнакомка бросила на грязную стойку кошелек, звон содержимого которого прозвучал неотразимым аргументом.
Без дальнейших колебаний все трое взяли Бама, по-прежнему неподвижного, и приподняли – кто за голову, кто за руки и ноги…
Незнакомка вышла и села в сани.
– Благодарю! – сказала она.
После этого она дернула вожжи и тут же скрылась в пелене пурги.
Уолл-стрит – улица банков и страховых обществ. Там устраиваются все финансовые дела, там считаются, катятся, падают и собираются доллары.
К Уолл-стрит примыкает Нассау-стрит, которая имеет вид груды мусора и камней. Она заканчивается кварталом Бродвей, великолепные дома и роскошные магазины которого тянутся в бесконечную даль и здесь же, с угла церкви Троицы, восхищенному глазу открывается «Река Востока», усеянная кораблями, испещренная их стройными мачтами и дымящимися трубами пароходов.
Около Малого Казначейства обращает на себя внимание богатый двухэтажный дом. Его высокие остроконечные окна закрыты шторами. Четыре широкие ступени ведут к подъезду. Первый этаж украшен фронтоном, поддерживаемым колоннами с коринфскими капителями.
Черная мраморная плита, укрепленная четырьмя золочеными болтами, красуется у двери. На ней видны следующие слова: «С. Б. М. Тиллингест – Банк Новой Англии».
Имя Тиллингеста очень известно. Его подпись принимается всеми, и он пользуется большим кредитом. Одним взмахом карандаша в своей записной книжке он решает вопросы процветания или упадка других банкирских домов. Дом же его – храм, воздвигнутый торжествующей спекуляцией.
В одной из комнат первого этажа сам Тиллингест лежит на кушетке, бледный, с лихорадочно горящими глазами. Его бледные губы конвульсивно подергиваются. Возле него стоит за пюпитром поверенный, который пишет под диктовку и передает банкиру один за другим листы, заполненные цифрами.
Тиллингест умирает. Два часа тому назад его осмотрел доктор и на настоятельный вопрос о его болезни ответил, что смерть последует не позже чем через сутки.
Банкир улыбнулся. Смерть для него – тот же вексель, подлежащий уплате, – вот и все…
– Продолжайте, – сказал он поверенному сухим голосом, – граф д’Антони, Кравель и компания…
– Сто двадцать тысяч долларов.
– Хорошо. Прибавьте к пассиву. Что еще? В Олбенский банк?
– Семьдесят пять тысяч…
– Хорошо. В Филадельфию?
– Двести пятьдесят шесть тысяч…
– Хорошо…
– Итог?
– Вот он.
Сухой смех вырвался из груди умирающего.
– Семь миллионов семьсот восемьдесят тысяч долларов… М-да… трудно, очень трудно!..
В эту минуту послышался с улицы скрип саней. Лошадь остановилась под окном банкира.
– Мисс Эффи приехала, – сказал поверенный.
– Наконец-то! – воскликнул Тиллингест. – Идите, я должен остаться один…
Он прислушивается. По лестнице идут… Легкие шаги принадлежат дочери банкира, мисс Эффи Тиллингест.
Она открывает дверь.
За ней двое слуг вносят человека, голова которого закатилась, а руки неподвижно повисли. Это Бам.
Тиллингест взглянул на пьяницу, которого положили на ковер и который стал ворчать…
Слуги по знаку банкира вышли.
– Вот, папа, – сказала, смеясь, Эффи, – имею честь представить прелестнейшего мистера Бама!
Наступила минутная пауза.
Эффи стояла перед отцом, сложив на груди руки и высоко подняв голову.
Тиллингест улыбался. Он как будто гордился смелостью своей дочери.
Картина была странная.
Банкир лежал на своей кушетке. Черты лица его были правильны и тонки. Нос узкий и длинный, рот сжат, бледные губы имели ясное и строгое очертание. Волосы умирающего прилипли к вискам прямыми и сухими прядями. Он не носил бороды, но имел довольно длинную эспаньолку, начинавшуюся выше подбородка и торчавшую вперед вследствие постоянного движения его левой руки, машинально поднимавшей ее.
Лицо его выражало недюжинную энергию и волю, но в то же время и мелкую хитрость. Это было лицо делового человека, находящегося в состоянии постоянного риска, принимающего мгновенные решения, смелого, напористого, но всегда вынужденного скрывать свои чувства под маской равнодушия.
