Я содрогнулась, но не была удовлетворена. Мне нужно было все увидеть самой. Когда зашла мама, чтобы пожелать нам спокойной ночи, я прошептала:
— Я хочу увидеть этот омут.
— Я тоже, — ответила она. — А теперь спи. Я поговорю с отцом.
Русалочий омут лежал среди болот милях в восьми от Элкстона, в удалении от дороги из Лика в Бакстон. На следующее утро, после завтрака, мои родители объявили о своем намерении сходить к омуту. Миссис Вудс побледнела. А ее муж сказал только:
— Постарайтесь вернуться до сумерек.
Отец кивнул и пошел за фотоаппаратом. Вернулся он одетый в стеганый синтетический плащ и сказал нам:
— Туман густой. Наденьте тоже плащи и галоши.
Вскоре мы двинулись в путь. Через два часа мы достигли возвышенности на болотах и заглянули в зловещую глубину темного русалочьего омута.
Попытайтесь представить себя на высоком холме, дневной свет меркнет, моросит дождь, у вас в голове носятся все эти болотные легенды, и вы, быть может, почувствуете мое состояние, когда я смотрела в этот омут.
Мы с отцом стояли у изгороди, а мама чуть поодаль настраивала фотоаппарат. Наведя на нас объектив, она зачем-то попросила меня отойти и сказала:
— Джим, погляди вниз, как будто высматриваешь русалку.
Едва она договорила, как налетевший невесть откуда ветер надул папин плащ и, сорвав его с плеч, отнес на середину омута, где он стал медленно тонуть. Отец, сильно побледнев и глядя на исчезающий в воде плащ, поставил одну ногу на изгородь. Потом мы в ужасе увидели, как он стал заносить над деревянной перекладиной и вторую ногу, явно собираясь перелезть.
— Папа, папа! — закричала я, и мы с мамой одновременно бросились к нему. Мама схватила его за руку и воскликнула:
— Пойдем, Джим! Это русалка!
Папа повернулся, лицо его было белым, как бумага. Я никогда не видела на его лице такого выражения и больше не хочу увидеть. Он выглядел так, будто уже покинул нас и находился где-то, куда мы не могли за ним последовать.
— Решил, что мне будет лучше присмотреть за вами, — сказал он.
Мы с благодарностью забрались в кабриолет. Папу била дрожь.
— Там горячий чай под сиденьем и большое одеяло. Укутайте его и сразу дайте немного выпить, — велел мистер Вудс.
— Немедленно! — повторил он, полуобернувшись и строго глядя на нас, разворачивая в то же время двуколку, чтобы ехать домой.
Мой отец не трус. Во время Второй мировой войны он был сержантом, командовал пулеметной ротой и не раз смотрел смерти в лицо. Но когда мы приехали обратно на ферму, он сказал:
— Если вам показалось, что я был напуган, не стану вас разубеждать.
Услышав о случившемся, миссис Вудс произнесла всего два слова:
— Вы счастливчик.
Одним свежим осенним утром в октябре 1829 года шхуна «Мермейд» («Русалка») отправилась в плавание из Сиднея в залив Коллиер на северо-западе Австралии. Судно вел капитан Сэмюэл Нолброу, на борту находилось восемнадцать членов команды, а также три пассажира. Впереди этих людей ожидали такие испытания в виде фантастической цепи бедствий, какие не доводилось переживать даже самым бывалым морским волкам и которые, насколько известно, не имеют аналогов в истории мореплавания.
Три дня «Мермейд» шла своим курсом без происшествий. Ветер был хорошим, небо ясным, барометр показывал постоянное давление. Сидней остался уже далеко позади, когда капитан Нолброу спустился к себе в каюту, оставив судно на своего помощника, как он всегда делал во время обычно спокойного плавания вокруг северной Австралии. Команда в свою очередь — раз шкипер отправился общаться со своими «маленькими шотландцами», ящиком бутылок виски, загруженным перед самым отплытием, — могла рассесться по палубе, греясь на солнце и занимаясь своими личными немногочисленными делами.
На четвертый день ветер внезапно стих. На заштиленной шхуне повисла тягостная тишина. Отсутствие шума и движения вывели красноносого Нолброу из состояния ступора, и он вернулся на мостик. Там он обнаружил, что барометр падает, а небо нависло гнетущим темным потолком. Команда оставалась без дела, в ожидании, что же будет.
