Через несколько дней Тура перевезли в Каролинскую больницу в Стокгольме, и Сигрид уехала домой в свою квартиру на улице Вальхаллавеген, чтобы ежедневно его навещать. У Тура парализовало правую сторону, и он больше не мог говорить. Его лечащий врач оказался сыном друзей Тура и Сигрид. В долгой беседе с Оке он объяснил, что, возможно, Тур и поправится, но, принимая во внимание, что ему уже восемьдесят два года, особых надежд питать не стоит.
Возвращение Майи не стало таким лакомым кусочком для прессы, как можно было ожидать. Карин и Оке извлекли урок из нашествия журналистов, когда малышка исчезла. Карин, всю жизнь проработавшая в утренних газетах, впервые испытала на себе, насколько отличаются методы вечерней прессы, которая просто застигла ее врасплох. На этот раз она была начеку. Двери держали закрытыми, телефон отключили, а со всех членов семьи взяли обещание не разговаривать с журналистами.
Полиция прокомментировала происшедшее крайне скупо. Для первых страниц и разворотов эту информацию сочли слишком краткой и неэмоциональной. Газеты ограничились лишь небольшими заметками, сообщавшими, что Майя нашлась, что она абсолютно невредима и что поиски прекращены. И ни слова о том, где и как ее обнаружили.
Эта новость в каком-то смысле сняла налет драматизма с истории об исчезновении Майи. Думаю, общественность сочла, что поначалу газеты все просто раздули и речь тогда шла не о реальном исчезновении, а о каких-то спорах по вопросу опеки, о семейной ссоре, в которую оказался вовлечен ребенок.
И лето потекло дальше. Медицинский осмотр показал, что Майе не нанесли никаких увечий и сексуального насилия тоже не было. Майя продолжала молчать, странным образом сочетая полный отказ от общения с навязчивостью, то есть была такой же, как всегда. Возможно, чуть-чуть грустнее и задумчивее.
Поначалу Карин уделяла ей много внимания. Она усаживалась в гостиной на сине-белый диван, поставив Майю перед собой. Карин спрашивала, утешала, гладила Майю по щеке и обнимала. А та стояла неподвижно, позволяя себя обнимать, и с пустым, тоскливым взглядом выжидала, когда Карин ее отпустит. И когда силы Карин иссякали и она со вздохом и обескураженной улыбкой откидывалась на спинку дивана, Майя убегала на улицу или на чердак к Анн-Мари.
— Как же я могу ее утешить, если не знаю, что с ней произошло, — сказала Карин.
Мы сидели на кухне и пили чай. Карин уложила Майю в ее собственную постель в их с Оке комнате.
— Не надо ее утешать. Майе никогда это не было нужно, — сказал Йенс.
— Совершенно ясно, что она у кого-то жила, — продолжала Карин. — У кого-то, кто кормил ее, причесывал и стирал ей одежду.
— И этот кто-то поставил ее на уступ в пятнадцати метрах над морем и бросил, — сказал Оке. — Кретин. Все газеты напечатали ее фотографию на первой странице. Этот человек не мог не понимать, что мы ее разыскиваем.
— Кем бы он ни был, заботился он о ней хорошо, — пробормотала Карин.
Она сняла с чайника стеганый чехол и налила желающим еще чаю. Пока Карин разливала чай, Лис заметила на столе сложенный лист бумаги. Раньше никто не обращал на него внимания, поскольку на нем как раз и стоял чайник.
— Подставку я не нашла, — извиняясь, сказала Эва.
Лис развернула закапанный чаем листок и, наморщив лоб, стала его рассматривать. Карин склонилась над ней и поправила на носу очки.
— Это рисунок Майи, — сказала Карин. — Она продолжает рисовать, и я считаю, что это здоровый признак. Она сегодня долго рисовала на лестнице. Хм. Как всегда, очень мелко.
Мы все склонились над рисунком, а Лис поднесла его ближе к лампе.
— Что это такое? — спросила я.
— Птицы, — указывая пальцем, ответил Йенс. — Разве вы не видите? Вот клювы. Крылья. Летящие птицы.
— Странно. Подождите, я посмотрю, не лежат ли на лестнице остальные листы.
Карин вышла в прихожую и вернулась с целой охапкой смятых листков:
— Нашла. Она смяла их и затолкала между перилами и стенкой.
Карин убрала чайные чашки, положила на стол бумажные комочки и стала их разглаживать. На всех листках изображалось одно и то же. Маленькие, в один-два сантиметра высотой, фигурки птиц, которые рядами двигались наискосок, слева направо. Иногда ряды нарушались, птицы сбивались в беспорядочную кучу, в которой были различимы лишь клювы и распростертые крылья.
— Погодите-ка, — вспомнила Карин. — У нее под кроватью еще есть бумаги.
Она тихонько проскользнула в спальню и вернулась с пачкой пыльных листов.
— Это моя бумага для машинки. Как она к ней попала? — спросил Оке.
Карин разложила рисунки под лампой. Каждый листок был испещрен такими же маленькими, нарисованными чернильной ручкой фигурками. Стоящие птицы, птицы в гнездах, птицы в полете. Кружащие стаи птиц. Тысячи птиц.
Однажды в конце апреля она отправилась на поиски сокровищ. Море молча сверкало. Повесив корзинку на руку, она медленно брела вдоль пляжа. В корзинке было пусто.
