– Бывал я у рыбаков… И уху ел. Ничего особенного. Как говорят, рыба слаще, когда водки больше.
– К натурализму сводишь, Лёва. Зря. Ловцы – народ особый. Они, как дети. У них душа бархатная и чуткая. Тут Мане[3] нужен, чтобы запечатлеть их естественную человеческую суть! Ловцы это!.. – Карагулькин сделал большие глаза и развёл в стороны руки, не находя слов.
– А рыбачки? – съязвил Вольдушев. – Живописца вспомнил! Чего ты его приплёл? С какой стати?
– Люблю я природу, Лёвушка, – осклабился Карагулькин, – чтобы всё естественное, прямо от самого корня. Гляжу, забрало и тебя, брат. Вон ты как на повариху-то зыркал. А говорил, не надо баб?
– Кончай, народ собирается.
К ним осторожно приближался Валентин, явно не желая мешать разговору. Карагулькин поманил его пальцем.
– Сделай милость, дружище, – секретарь подмигнул по-свойски, – помоги Льву Андреевичу раздеться, а то он запарился. Да принеси нам что-нибудь лёгонького для разминки.
– Приказано показать вам судно, – смутился тот, принимая от Вольдушева пиджак.
