— Бен-Саул, — важно возразил старик, — я повиновался призыву наших римских братьев; я всё покинул, чтобы прибыть к вам, я привёз и доверил вам моё самое дорогое сокровище — мою дочь, моё единственное дитя. Вы знаете, какими полномочиями я облечён; предоставьте мне действовать, и когда я повидаюсь с нашими итальянскими и германскими братьями, то, возвратившись из Франкфурта, где будет раввинский конгресс, может быть, успею утешить и успокоить вас.
Бен-Саул слушал недоверчиво и, расставаясь с Бен-Иаковом, не старался скрыть своих горьких мыслей.
Мантуанские евреи, считая себя прямыми потомками тех еврейских пленников, которые были приведены в Италию из Иерусалима солдатами Тита и Веспасиана, покоривших Иудею, приписывают себе первенство между своими единоверцами. В Мантуе Бен-Иаков был одним из самых влиятельных евреев благодаря своему состоянию, образованию и набожности.
Дом Бен-Саула находился в жидовском квартале —
Жидовский квартал, расположенный по соседству с самыми болотистыми местами, на илистой почве, наполненный испарениями рыбных рядов, находясь в одной из самых нездоровых местностей Рима, однако, совершенно избавлен от зловредного влияния arria cattiva, этих смертоносных испарений, которые свирепствуют в городе с июня до первых осенних дождей. Само Провидение, кажется, сжалившись над лишениями, которым и без того подвергаются евреи под гнетом папского правительства, избавило их от этого тяжёлого испытания.
Теснота квартала и решётка вокруг, ворота которой на ночь запираются, придают ему вид мрачной тюрьмы; четыре тысячи пятьсот евреев живут в этом отгороженном для них пространстве, среди ужасающей обстановки.
Кажущаяся нищета существует, однако, лишь внешне; под рубищами, развалинами и сором скрываются здесь сокровища и богатства, деньги и драгоценности. Из жидовского квартала идёт вся эта пышная мебель, украшающая те дворцы, которые без всякого убранства отдаются разорившейся аристократией внаём иностранцам.
Воскресенье в жидовском квартале самый торговый и выгодный день; евреи с умыслом стараются хлопотать и шуметь как можно больше для того только, чтобы нарушить как-нибудь день отдыха христиан. Длинные вереницы женщин, по большей части торговки старым платьем, в этот день чинят его и, не стесняясь, подсмеиваются над теми, кому они продадут своё тряпьё.
Ноемия, выйдя в первый раз из дома Бен-Саула на другой день шабаша, была поражена этим зрелищем, о котором не имела ни малейшего понятия в Мантуе. Удивлению её не было границ, она не могла оторваться от этого столь разнообразного и оживлённого вида, но скоро заметила, что она сама была предметом всеобщего внимания, и красивые девушки, типичными чертами которых она любовалась, сами не отрывали от неё взоров. Она им улыбалась, когда вдруг на углу улицы заметила человека, старавшегося скрыть своё лице в складках плаща и, как ей показалось, посматривавшего на неё со зловещим вниманием. В ужасе она поспешно бросилась домой.
Но вместе с нею вошёл в дом Бен-Саула и незнакомец, ставший причиной её испуга, и вручил хозяину письмо, запечатанное простой печатью без букв и герба.
Письмо было без подписи и заключало приказание еврею явиться в указанное время на известное место. После минутного раздумья Бен-Саул решительно воскликнул:
— Я пойду!
Праздничная толпа двигалась по Риму в направлении с востока на запад. По этому пути, ведущему из древнего города в современный, из тихого и пустынного — в город шумный и оживлённый, особенно бросается в глаза смесь дворцов и лачуг, которая господствует в Риме. Вид тёмных лавчонок и плохих магазинов, вид действительной нищеты наряду с мнимым великолепием сам собою невольно рождает вопрос: где же славное величие Рима? И жалка становится вся пошлость и мелочность этого падшего города.
Рим уж не столица католического мира; это большой провинциальный город.
Толпа стекалась, однако, со всех сторон на главную улицу, и народная волна направлялась к саду Пинчио, находящемуся на западной окраине города.
Отсюда зрелище становилось величественнее, и здесь представало то великолепие, следы которого мы раньше напрасно искали. Народ длинной спиралью взбирался на крутизны сада Пинчио, и с этого места Рим являлся взорам на всём своём протяжении, в полном величии своих монументов и зданий; это был отблеск его прошедшей славы.
