Тайны Римского двора полностью

Монсеньор вернулся домой, расстроенный мрачными размышлениями, не говоря ни слова и с явными признаками неудовольствия.

При виде его челядь, наполнявшая его дворец, приняла скорбный вид и с беспокойством переглядывалась. Прелат, не обращая ни малейшего внимания на это смущение, громко приказал камерарию оставить его одного и запер за собою двери.

Когда госпожа Тереза, старая приживалка, пользовавшаяся исключительным правом прислуживать у стола монсеньора и собственноручно подавать ему его любимые кушанья и вина, поставила перед ним обед, за приготовлением которого лично следила с самой нежной заботливостью, то с огорчением увидала, что её дорогой барин отказывался от всего, что она ему подавала. Уже по тому равнодушию, с которым он принял все приготовления к столу, Тереза предвидела подобный исход, но всё же надеялась, что заманчивость меню, вид, аромат и отменнейшие качества блюд победят это временное отсутствие аппетита, — она знала слабости того, кого угощала. Всё было напрасно: суп с вермишелью, посыпанной лёгким слоем пармезана, аппетитно зажаренные перепела на розмариновом масле, замороженный компот — все эти лакомые блюда были отвергнуты, и когда Тереза хотела налить монсеньору стаканчик Иерусалимского бальзама, который он ежедневно выпивал перед обедом, Памфилио выказал невыразимое отвращение и грубо приказал ей удалиться, убрав всё съестное, запах которого его раздражал.

Эти мелкие происшествия его частной жизни приняли большую важность, когда печальное происшествие за столом стало общеизвестно, ведь синьора Тереза объявила всему дому: «Вероятно, монсеньор очень огорчён, если даже не дотронулся до обеда, который я имела удовольствие составить из его любимейших блюд».

Между тем, пока прелат вместо обеда, от которого отказался, переваривает свою ярость, мы перенесёмся в другое место. Около жилища Бен-Саула в жидовском квартале существовал узкий мрачный сад, куда воздух и свет проникали лишь после тысячи препятствий. В этом месте всё было мрачно, бесцветно и чахло. Редкая зелень казалась хилой и тщедушной. Правда и то, что никто не заботился об этом уединённом пространстве, скрытом со всех сторон между высокими стенами домов.

В Италии, и особенно в Риме, евреи держат запертыми свои жилища, не отворяют наружных окон и вообще боятся нескромных взглядов; это у них ещё восточное обыкновение. Ноемия выбрала это уединённое место не только для того, чтобы избежать тягостного, докучливого общества, но также чтобы успокоиться и немного собраться с мыслями, которые несколько дней у неё находились в полном беспорядке.

Дочь Бен-Иакова принадлежала, можно сказать, к библейскому роду, так сильно она была привязана к предписаниям Моисеева закона; Ноемия никогда не видала матери, которая умерла, подарив ей жизнь. Воспитанная отцом, она получила строгое, серьёзное и исключительно религиозное воспитание, её детство и первые годы молодости протекли в старинной простоте, она не знала нравов настоящего времени и ничего не загадывала о будущем. Слепое повиновение воле отца и буквальное исполнение всех предписаний священного закона — таковы были принципы, которые внушил своей дочери Бен-Иаков. Отец Ноемии был непреклонный человек. Дитя его старости, она всегда видела его с торжественной важностью на лице, которая доводила её уважение к нему до страха. Молодая девушка жила в одиночестве и почти не выходила из родительского дома; однако, когда возраст её перестал быть детским, она иногда посещала некоторых родственников, но, не зная светских обычаев, всегда держалась скромно в стороне. В ней сердце и разум, чувства и мысли были так же немы, как её уста, которые она почти не открывала.

Бен-Иаков был склонен к патриархальности; для него всё общество и права и обязанности каждого человека состояли в благах и заботах о домашнем очаге. Всецело преданный делам великой израильской семьи, Бен-Иаков часто забывал заботиться о своей собственной. Держась крепко буквы закона, он никогда не шёл дальше и полагал, что сделал совершенно достаточно для дочери, внушив ей науку божественной премудрости. Потеря нежно им любимой супруги и почти всех детей набросила на чувства Бен-Иакова облако, которое уже много лет не рассеивалось. .

Ноемии он отдавал все свои чувства, которые оставались у него от его глубокой преданности к братьям-евреям. Впрочем, власть его была кротка, терпелива и нежна. Ноемия любила и уважала отца, но никогда она не чувствовала к нему этих, столь обыкновенных в других детях порывов нежности.

Что касается до образования, то дочь Бен-Иакова никогда не читала ничего, кроме Библии, и, подобно библейскому Жоасу в пьесе Расина «Аталия», могла сказать о святилище: «Этот храм — моя страна; я не знаю другой».