Москва. Великий город, который меняется буквально на глазах. Если сравнить столицу 90-х годов и сегодняшних дней, то получится земля и небо.А какой была Москва 100, 200 лет назад? Что горожане ели и пили? Сколько стоили продукты? Как проводили свой досуг купцы, студенты и обычные рабочие…Знаете ли вы, что в Москве XIX века были районы похоти и разврата наподобие известных европейских «красных фонарей»? На улице Грачевка и Сретенском бульваре, в Головином, Соболевом и Пильниковом переулках мужчин заманивали плотскими утехами публичные дома – так называемые «бардаки». Девицы с низкой социальной ответственностью искали клиентов на Петровском и Рождественском бульварах.Но свернем в другие переулки и узнаем, что здесь знаменитый столичный кондитер Сиу выпустил новое печенье «Юбилейное» в честь 300-летия Дома Романовых – да-да, то самое, что до сих пор лежит на наших прилавках. А неподалеку, в ресторане «Эрмитаж», трудился московский повар Люсьен Оливье, знаменитый салат которого в представлении не нуждается…Сколько открытий чудных готовят нам старинные московские улочки! Окунитесь в эту удивительную экскурсию, которую ведет замечательный и неповторимый рассказчик Александр Бушков.В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
Вот ей-богу, ну нисколечки я, коренной сибиряк, не претендую на статус столичного бытописателя, ведь есть уже и Михаил Загоскин, и Владимир Гиляровский, и Иван Кокорев, и Дмитрий Никифоров, и Михаил Пыляев, обойти которых мне точно не удастся. Но, написав несколько книг о Петербурге, было бы совершенным неуважением к москвичам оставить их город без внимания. Потом, я люблю Москву и часто бываю в Первопрестольной, каждый раз поражаясь тому, как быстро она растет и меняется. Да и в конце концов, писатель – вольный человек и имеет право писать о том, что заблагорассудится.
Итак, эта книга будет о Москве XIX века. Обо всем, что нам, сегодняшним россиянам, было бы любопытно узнать о том времени и о тех людях: о правилах, по которым они жили, об обычаях, которые соблюдали, и о делах, которыми запомнились. И о том, что было интересно именно мне. Следуя закону писательской чести, я старался не затрагивать тем, исследованных моими уважаемыми предшественниками. Благо различных и не менее увлекательных сторон московской жизни предостаточно. Более того, некоторым из перечисленных знатоков Москвы, а именно – Загоскину и Гиляровскому, я даже предоставил слово, что, по моему глубочайшему убеждению, книге ничуть не навредило, наоборот – сделало ее ярче и интереснее.
Это как с красивой женщиной, имеющей с десяток воздыхателей, – все они любят и восхищаются ею, но каждый делает это по-своему: один заваливает ее дорогими подарками, второй пишет письма, полные пылких признаний, третий только вздыхает по ночам, не решаясь даже приблизиться к ней, но кому из них она ответит взаимностью, а кого не удостоит вниманием – пока неизвестно. И вот так, совсем по-женски, глядит наша столица снисходительно, с золоченых своих куполов и шпилей, гордая и неприступная, на нас всех, суетящихся где-то там, внизу, – мол, давайте, расскажите мне что-нибудь из моей жизни, а я с удовольствием послушаю. Итак – Москва, XIX век.
Ничто не предвещало скандала вселенского масштаба. Вечером 11 октября 1875 года в кабинет прокурора московского окружного суда Петра Наркизовича Обнинского вошел прокурор палаты Николай Авксентьевич Манасеин в сопровождении молодого человека. Оба выглядели невероятно взволнованными. «Семимиллионная растрата! – с порога крикнул Манасеин. – Выслушайте Алексеева, составьте протокол, и затем вам тотчас же нужно будет отправиться в банк с судебным следователем по особо важным делам, а я пойду отправить телеграмму министру юстиции».
Молодой человек оказался Николаем Александровичем Алексеевым, на тот момент солидным московским предпринимателем. Через полчаса все было более или менее ясно: Московский коммерческий ссудный банк, предвидя свое крушение, в спешном порядке возвращает некоторым вкладчикам их деньги и ценные бумаги, параллельно по бросовой цене сбывая акции публике, не знающей, что покупает бумажки, на данный момент уже не имеющие никакой ценности. Алексеев был одним из вкладчиков банка и, что совершенно естественно, желал получить свои денежки обратно, поэтому требовал немедленно опечатать кассу банка и все имущество его членов, пока не поздно. Иначе по миру пойдут и вкладчики, и акционеры.
Шум поднялся нешуточный. Нужно было действовать без промедления. Все, что происходило дальше, в подробностях описал сам Обнинский: «Я с судебным следователем и целым отрядом полицейских (для охраны выходов) отправился в банк, где, по словам Алексеева, совет и правление в полном составе будут заседать во всю ночь. Подъехав к помещению банка на Никольской, мы нашли окна неосвещенными и двери запертыми. Долго стучался в них полицейский пристав, пока наконец одна половинка немного приотворилась и показался заспанный сторож с сальным огарком в бутылке и в накинутой поверх рубашки шинели.
– Что вам угодно? Никого нет.
– Отворяй, – крикнул ему пристав. – Это господин прокурор и судебный следователь.
Дверь моментально отворилась, и мы пошли за сторожем, который светил нам своим огарком. Прошли мы так длинную анфиладу погруженных во мрак пустынных зал и остановились перед запертою дверью.
– Отворяй! – повторил пристав, и сторож, помявшись немного, распахнул двери…
Никогда не забуду я внезапно открывшейся перед нами картины: громадная зала, посередине длинный стол, обставленный креслами, а на них – весь персонал банка, точно военный совет накануне сомнительной битвы, замышляющий вылазкой спасти себя и добычу. Пристав отрекомендовал меня и объяснил цель прибытия. Последовала немая сцена, подобная той, которой заканчивается бессмертная комедия Гоголя: все поднялись со своих мест и замерли в безмолвном испуге, предвещавшем победу обвинения… Началось опечатание всех помещений банка, потом пошли допросы, аресты, обыски, осмотры – весь тот обычный финал, которым пользуется затем обвинитель, доказывая и проверяя вину на суде».
