Пели, говорили, кричали, заливали пивом и водкой пол — в зале дым коромыслом! Профессоров поднимали на столы… Ораторы сменялись один за другим. Еще есть и теперь в живых люди, помнящие “Татьянин день” в “Эрмитаже”, когда В. А. Гольцева после его речи так усиленно “качали”, что сюртук его оказался разорванным пополам; когда после Гольцева так же энергично чествовали А. И. Чупрова и даже разбили ему очки, подбрасывая его к потолку, и как, тотчас после Чупрова, на стол вскочил косматый студент в красной рубахе и порыжелой тужурке, покрыл шум голосов неимоверным басом, сильно ударяя на “о”, по-семинарски:
— То-оварищи!.. То-оварищи!..
— Долой! Долой! — закричали студенты, увлеченные речами своих любимых профессоров.
— То-оварищи! — упорно гремел бас.
— До-о-олой! — вопил зал, и ближайшие пытались сорвать оратора со стола.
Но бас новым усилием покрыл шум:
— Да, долой!.. — грянул он, грозно подняв руки, и ближайшие смолкли.
— Долой самодержавие! — загремел он еще раз и спрыгнул в толпу.
Произошло нечто небывалое… Через минуту студента качали, и зал гремел от криков».
Представляете, как власти боялись студенческого беспредела, если положение о «чрезвычайной охране» сохранялось в Москве с 9 по 15 января, то есть празднование Татьяниного дня приравнивалось к 9 января — годовщине рабочего движения. Более того — на эти дни в Москву командировались Семеновский полк и другие войска.
И, поверьте, тому были серьезные основания. Напившись до чертиков, в этот день студенты могли нести полную околесицу, не лишенную политического смысла, но службы правопорядка закрывали на это глаза. Свободомыслие, обильно сдобренное горячительным, как правило, не пресекалось. Если не происходило чего-то из ряда вон выходящего.
Во второй половине дня вся эта орава подвыпивших студентов выплескивалась на центральные улицы Москвы — на Тверскую, Моховую и Большую Бронную, горланя песни. В какой-то из Татьяниных дней сам Антон Павлович Чехов, не удержавшись, написал: «В этом году было выпито все, кроме Москвы-реки. И то благодаря тому, что она замерзла».
А вот что писали в газете «Московский листок» в январе 1902 года аккурат на следующий день после этого праздничка: «Шумно, весело, даже, если хотите, бесшабашно справляла вчера Москва традиционный Татьянин день. Сколько бы ни читали нравоучений, сколько бы ни писали о необходимости более разумного провождения университетского праздника, — все эти сентации в день 12 января идут насмарку. Жизнь коротка, а молодость еще короче. И Татьянины дни пройдут. Как же их не отпраздновать, пока сердце молодо?» Вот уж поистине:
Однако пора уже поговорить о вещах обыденных: как и где жили московские студенты, что ели, как учились и что творилось в их головах. Быт, нравы и типы студентов живо описаны П. Ивановым в книге «Студенты в Москве». Буду обильно цитировать ее, так как книга эта вышла в свет в 1903 году, а следовательно — касается именно того времени, что нас интересует.
Если попытаться представить Москву студенческую начала XX века, ее условно можно разделить на четыре района: первый — между Никитскими и Тверской улицей и дальше между Пресней и Тверской-Ямской, до окраины города. Здесь находятся старый студенческий лагерь (Бронные) и новый (Грузины и Пресня). Второй район тянется от Москвы-реки до Никитских и Пресни. Третий — остальная часть Москвы, кроме Замоскворечья. Ну и четвертый — понятное дело, Замоскворечье. Если смотреть в процентном отношении, больше всего студентов — 46 процентов — живут в первом районе, на втором месте — третий район с 25 процентами, затем — 23 процента живущих во втором районе, и на последнем месте — всего с 6 процентами четвертый район. Это статистические данные, собранные из адресных книг 1900 года.
«Большинство студентов единогласно утверждают, что в Москве почти невозможно прожить меньше чем на 25 рублей в месяц, — пишет П. Иванов. — Однако не все студенты имеют 25 рублей в месяц. Даже далеко не все. Как они живут?
Зайдемте в этот дом на Малом Козихинском переулке. Так у меня живут три товарища в одной комнате. Держитесь за мою руку, иначе разобьете себе голову, здесь в коридоре ужасная темень: ни одного окна. Чувствуете этот острый запах? Это от детских пеленок… Да где же она, эта ручка? А — вот. Пожалуйте… Темно? Нет, это у них называется еще светло. Видите ли, единственное окно выходит в стену соседнего дома, поэтому здесь всегда что-то вроде сумерек…
Небольшая комната. В ней еле помещаются три кровати. У окна стоит стол. Он так мал, что около него нельзя поместиться сразу троим.
— Господа, неужели вы не нашли ничего лучшего?
— Да было кое-что и получше. Но втроем не пускают. А здесь с большим удовольствием приняли. Нужно же как-нибудь комнату сплавить… И представьте, какой курьез. Когда мы первый раз пришли сюда смотреть квартиру, то говорим хозяйке:
— Неудобно, что темно.
