Он говорил спокойно, с усмешкой, с беспощадной самокритикой, призванной прикрыть внезапно проступившую сквозь магическую броню уязвимость. Так взрослый жалеет об ушедшем детстве, но вернуться в него уже не способен. На меня словно повеяло сухим чёрным ветром со скалистых берегов чёрной реки. Где бы ни находилось это место, какую ностальгию оно бы ни вызывало, а власти над Похороновым у него уже оставалось мало. Но он тосковал… так знакомо, так понятно. Я бы тоже хотела вернуть детство, наверное. Когда был жив дед. Когда жили ещё тётя Алла и Арсений. И никакие твари-из-за-Двери не маячили на безоблачном горизонте нашей размеренной жизни.
Я протянула руку, осторожно коснулась ладонью его запястья. В любой момент готова была отдёрнуть: как он ещё отреагирует… Вдруг ему неприятно станет. Пальцы ощутили холод, но холод не мёртвого, а живого. Пусть живущего другой жизнью, пусть не такого, как я или любой другой человек, но ничего общего с проклятой куклой из моих снов и реальности здесь не было. Похоронов накрыл на мгновение мою руку своей, затем мягко освободился. В его ярком взгляде я прочитала неловкое, чуть смущённое спасибо. Похоронов не произнёс его вслух, но каким-то странным образом оно прозвучало.
Я почти догадалась, кто он такой. Почти. Имя так и не всплыло из памяти. Но и без имени всё было ясно. Предельно понятно и просто.
И я радовалась, что Похоронов теперь со мною рядом. Если он рядом, то значит, что всё будет хорошо.
Всё.
Будет.
Хорошо.
Надо только доехать до Сочи.
День, так сказать, простоять да ночь продержаться…
Я ошибалась, думая, что поезд продолжит своё путешествие дальше. Нас дотянули до Воронежа, первого крупного города по пути, а там загнали в тупик и начали шерстить, с головы, с хвоста и с середины: обычная человеческая полиция и коллеги Похоронова. Мне снова велено было сидеть и не отсвечивать, по телефону не звонить, за нетбук не хвататься, и:
— Руки себе сама откуси, как только карандаш схватишь, — угрюмо посоветовал Похоронов, и по тону его голоса я поняла, что он не шутил.
Откуда у меня взялись такие способности? Он сказал, они были всегда, просто я отвергала их, потому что они меня страшили. Поэтому бросила художественную школу и пошла на физмат. Увлеклась техникой, программированием, наукой. Это позволяло исключить последние крохи мистики из сознания. Но оно же и убивало. Медленно. Верно. Ежедневно. Именно оттуда брала ноги моя эмоциональная скупость, запоздалая реакция, махровое, беспробудное одиночество, курсировавшее по маршруту дом-работа-дом. Да и дом… крохотная квартирка-студия, в которой не примешь друзей и не создашь полноценную семью; она годится для закоренелого холостяка, но для женщины, даже для женщины с сорока кошками, — тесновата. Несмотря на прекрасный вид на Неву, Собор и город.
Я не помнила. Не помнила, чтобы рисовала что-то такое, что потом сбывалось, хоть убей меня веником и выкинь на свалку. Похоронов объяснил, что это и есть психозащита. Отрицать факты, подвергая их сомнению. Он что-то знал обо мне, а что именно, рассказывать не спешил. Потом. Не сейчас. Сейчас надо решить проблему с куклой и проблему с её основой.
Основой он называл человека, впустившего в себя потустороннюю тварь. Человек этот, как всегда в таких случаях, хотел получить силу, способности, власть. Что-то он, безусловно, получил. Но не понял, что его тоже начали есть. А когда понял, стало слишком поздно. Перерождение зашло слишком далеко. И этот нехороший тип где-то здесь, в поезде. Он не может покинуть состав, потому что здесь я. А я покидать свое купе не собираюсь.
Потому хотя бы, что оно находится под защитой Похоронова, а она мощнее злобного желания человекотвари меня сожрать, пусть даже и при помощи
Как всё сложно-то, дабл… да, именно, она. Ять.
Но сидеть взаперти без гаджетов — так себе занятие. И с туалетом что-то надо было делать. Я вышла…
Ничего не случилось. Ни куклы, ни маньяка, — ничего. Коридор был отмыт до хрустального блеска, купе, где случилась трагедия, — судя по запахам и плотно закрытой двери, из-под которой ничего не подтекало, — тоже. За окнами сгущались осенние сумерки, из тамбуров несло стылым холодом, — снаружи стоял не июль. Деревья за высоким забором с колючей проволокой по верху роняли на пути растопыренные, жёлтые с красным, кленовые листья.
Я вернулась, взяла плед и снова вышла. Немного странно было не чувствовать движения под полом, смотреть на неподвижный пейзаж. Ещё страннее было не думать. Потому что стоило только начать задумываться, и в голову начинало лезть всякое. Куклы эти проклятые. Тётя Алла. Умерший на руках в клинике кот. Полное купе расчленёнки…
Мороз по коже. Ведь на её месте должна была быть я. А точнее, меня не достали бы, потому что со мной рядом был Похоронов. Если бы я не попутала номера купе… Острой режущей кромкой стального лезвия в сердце: девушка с собачкой, оставшаяся незнакомой и безымянной, погибла
