Вскоре на центральной улице чистенького курортного города показалась странная процессия. Впереди шли двое полицейских зверского вида, дубинками устранявшие малейшие препятствия движению. За ними четверо кряжистых мужиков в гражданском несли носилки, на которых сидел укутанный по горло, блестевший от слез и пота господин. Рядом с ним, свесив ноги и заботливо придерживая что-то под простыней, сидела симпатичная девушка и с любопытством и сожалением всматривалась в витрины. Чувствовалось, что она умудряется и собой в отражениях полюбоваться, и то, что на витринах мысленно примерить. Затем шли высокий тощий господин во всем черном и другой, рыхлый и лоснящийся, несущий несколько сумок. Замыкал шествие широкий и длинный полицейский автомобиль, из которого доносилась бодренькая музычка. Турки изображали непринужденное карнавальное действо.
Рита, засунув руку под простыню, сжимала, но и подстраховывала от убийственных зубьев седьмую чакру несчастного сластолюбца.
Однако и прибытие в полицейский участок, и возвращение Рите всех документов и вещей, и появление представителя русского консульства, не принесли турку свободы. Ему пришлось в тисках страха, в полном смысле слова, терпеть до самого самолета.
Стюардесса, предупрежденная о несколько экстраординарных обстоятельствах, тем не менее, при виде возносимой на носилках по трапу парочки, поинтересовалась:
— Ваши билеты?
— Мой — вот, — ответила Рита, — а этому билет не нужен. Он так... Провожает, в общем.
Когда радостно рыдавшего и горячо благодарившего за что-то турка вынесли, и самолет стал выруливать на взлет, Риту накрыла ледяная волна ужаса:
«Батюшки, это все из-за старухи, царство ей небесное! Это из-за её последних бредней, из-за моего любопытства. Черт меня попутал лезть не в свое дело. И если меня аж в Турцию загнали, то, каково же Брылину в самой гуще событий, в Катеринбурге! Неужели его уже и в живых-то нет?»
ГЛАВА VII. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ. Нетелефонный разговор.
Готовясь идти в гости, к Нине, попутчице по поезду Москва - Катеринбург, Быков загрузил себя делами. Первым делом послал Димона, то ли переметнувшегося к нему из группы Россиля, то ли подосланного ею или кем-то другим, на поиски фельдшерицы, которая вместе с доктором Брылиным забирала старушку Денисову. Ведь если ему наврали, подставив лже-Брылина, то вполне могли наврать и о том, что фельдшерица не в курсе исповеди бабуси. Когда Димон отчалил, Быков позвонил по телефону и устроил две истерики. Первую — невозмутимому Виктору, а вторую — его шефу, мэру этого города.
Суть его взволнованных, на 99 процентов нецензурных монологов сводилась к тому, что если они, мать их, не расскажут, собачьи дети, как было на самом деле, иметь их в зад, то он тут же уезжает домой. Он не собирается, блин, играть тут гребанного дурачка, блин, да еще, блин и блин, задаром!
Быков ничем не рисковал, кроме возможного недовольства московского начальства по поводу его возвращения ни с чем. Но, во-первых, еще не родилось начальника, который был доволен всем, что делает подчиненный. А коль так, то и лезть в совершенства не стоит. А во-вторых, принаглев, Василий мог выиграть и гонорар, и шанс все-таки разобраться, какого черта ему морочат голову.
Мэр, который внешне производил впечатление житейски искушенного человека, оказался совершенно не готов к такой стилистике. Отчего-то ему мнилось, что ему на других материться можно, а другим на него — нет. Но свое разочарование от суровой действительности в лице распоясавшегося Быкова, он, тем не менее, сумел проглотить.
Уж очень ему не хотелось, чтобы сыщик уехал из его города обиженным на хозяев.
Для улаживания недоразумений он предложил встретиться завтра. Василий возразил в том же ключе. И тогда мэр пообещал, что сегодня же пришлет к нему своего Виктора с материальной компенсацией нанесенного гостю морального ущерба. Это меняло дело. И Быков почти миролюбиво согласился погодить с отъездом.
Виктор деньги привез. Но сразу не отдал, а вначале стал путано объяснять, что мэр слишком уважаемый человек, чтобы с ним говорили в таком тоне. Василий внимательно выслушал. А потом кратко объяснил, что это Виктору, ЧАМ — мэр. А ему он — жирный лживый вор. И если Аркадий Михайлович чем-то недоволен, то Василий готов выйти с ним во двор мэрии и поговорить, как мужик с мужиком. Один на один. Моно а моно.
А если вместо себя мэр трусливо прислал для выяснения шестерку, то он и не мужик, и иного обращения не заслуживает. Тут Виктор вдруг вздохнул, и почти участливо сказал:
—Мне жаль тебя, парень. Но помочь я тебе ничем не могу.
—Как это не можешь? — удивился Василий.
— А деньги? Ты же сказал, что принес деньги!
—Ну, деньги-то вот. Тысяча. Пересчитай.
—Вот, а говоришь — ничем не можешь помочь,
— Быков, пересчитав, стал миролюбив и покладист.
— Что ж, это несколько меняет дело. Я даже готов подождать объяснений. До завтра.
Дождешься, — зловеще пообещал Виктор и ушел.
Уральская Мата Хари
