Вообще говоря, не в моей привычке действовать столь топорно, но эффект от произнесения немецкой версии имени «Чарльз» был сногсшибательным — у него отвисла челюсть, а кровь отлила от лица. Я сам был так удивлен его реакцией, что мой разум тут же отказался воспринять очевидное подтверждение собственной, на первый взгляд, нелепой догадки, и я, должно быть, выглядел таким же растерянным, как и он. В данной ситуации это было, пожалуй, наиболее уместным, так как румянец постепенно снова вернулся на его лицо, и он даже сумел улыбнуться.
Голосом как можно более естественным я сказал:
— Довольно глупая шутка. Извините, я сожалею.
— Да нет, все именно так. Вы правы,— проговорил он.— Что вы теперь собираетесь делать?
Я не знал и поэтому ничего не ответил. Мой новый знакомый вернул свое самообладание быстрее, чем я, и прежде чем мне удалось привести в порядок свои мысли, он дружелюбно усмехнулся и проговорил:
— Начинаю понимать — вы тоже!
— Да,— подтвердил я,— мое положение не лучше, чем ваше. Нас обоих могут интернировать.
Ситуация выглядела настолько забавной, что я рассмеялся.
— Полагаю, вы являетесь командиром подводной лодки, которая сейчас стоит в заливе? — были мои следующие слова.
Он едва заметно вздрогнул и быстро спросил:
— О чем вы говорите?
— Это совершенно очевидно. Дело в том, что я являюсь командиром противолодочной эскадрильи, и мы вот уже несколько недель жаждем вашей крови.
Он снова расслабился.
— Вы опять попали в точку. Думаю, нам нужно выпить по этому поводу. Вы не против?
Мне требовалось некоторое время, чтобы обдумать, как поступать дальше, поэтому в ожидании, пока принесут выпивку, я медленно подошел к очагу и сделал вид, что разглядываю висевшую над ним картину, одновременно набивая свою трубку. Должен ли я вызвать полицию и способствовать аресту Карла? Но в этом случае они могут потребовать документы и у меня, и тогда, скорее всего, мы оба окажемся в заключении до конца войны. Или мне следует считать, что эта нейтральная территория дает нам временную неприкосновенность, подобно храмам в прошлом?
Предположим, я сообщу полиции, кем является этот человек, и нас обоих лишат возможности сражаться дальше. Мое служение моей стране окончится. Что же касается Карла, его место займет помощник, и лодка продолжит свои набеги. Я решил, что буду соблюдать право убежища, которое давала нам эта нейтральная земля.
Вернувшись к Карлу, я сказал, что не вижу оснований для взаимной неприязни только потому, что в нескольких милях отсюда при других обстоятельствах нам приходиться стараться уничтожить друг друга. Он согласился.
Взяв выпивку с собой, мы вышли на улицу и сели на лавочку под каштаном. Там я узнал, как Карл выучился так хорошо говорить по-английски. Его отец возглавлял представительство одной германской фирмы в Лондоне, и Карл проходил обучение в нашей частной школе, а потом в Оксфорде. В Германию он вернулся лишь за год до начала войны. Я спросил, как он добрался до берега, и Карл рассказал, что прошлой ночью подводная лодка всплыла на поверхность и двое членов его команды доставили его на резиновой лодке к побережью и высадили в двух-трех милях отсюда. Они вернутся за ним после полуночи.
— Все утро я покупал яйца на фермах на фунтовую банкноту, которую сохранил как сувенир,— сказал он.— Еда на лодке очень однообразная, люди не ели свежих яиц уже несколько месяцев. Я устроил у дороги в папоротнике целый продуктовый склад.
Когда почти стемнело, Карл сказал, что должен идти. Я прогулялся с ним до конца деревни и у последнего дома остановился.
— Надеюсь, вы уцелеете, Карл.
— Я тоже,— сказал он, криво улыбнувшись.— Желаю вам того же.
— Тогда вам лучше не оказываться у меня на пути. Мне не хотелось бы пустить вас ко дну.
— Не беспокойтесь,— ответил он.— У вас нет никаких шансов! — И медленно пошел прочь.
А я еще некоторое время постоял, вслушиваясь в затихающий шорох его шагов по ведущей к морю песчаной ирландской дороге, испытывая очень смешанные чувства.
Еще в самом начале войны Эрик Эриксон из Стокгольма был занесен союзниками в черный список, будучи обвиненным в торговле с врагом и пособничестве военным усилиям Германии. Разведка союзников сообщила, что Эриксон занимался торговлей немецкой нефтью, совершал частые поездки в Германию и что он был в дружеских отношениях с высшими чинами гестапо.
Разоблачение вызвало в окружении Эриксона шок. Его старые друзья, симпатии которых были исключительно на стороне союзников, теперь, издали завидев его, переходили на другую сторону улицы, а его жена подверглась остракизму. Хотя Эриксон был гражданином Швеции, он родился и вырос в Бруклине, обучался в Корнельском университете и теперь начал получать от своих родственников в Соединенных Штатах письма, полные негодования. Но ничто не могло его остановить.