Даже теперь, коща вторжение шло полным ходом уже семь с половиной часов, в штабах фон Рундштедта и Роммеля все еще не могли оценить масштабность нападения союзников. Широкая сеть коммуникаций вдоль всего фронта была выведена из строя — парашютисты отлично выполнили свою работу. Как это описал начальник штаба 7-й армии генерал Пемзель, позвонив в штаб Роммеля: «Я управляю боевыми действиями примерно так же, как это, должно быть, делал Вильгельм Завоеватель — руководствуясь лишь ушами и глазами. Мои офицеры звонят и сообщают: «Я слышу шум и вижу корабли». Но истинной и полной картины ситуации они мне дать не могут».
Впрочем, офицеры штаба 7-й армии, располагавшегося в Ле-Ман, были настроены вполне оптимистично. Оборона стойкой 352-й дивизии в районе сектора «Омаха» создавала впечатление, что высадка отбита. На самом деле боевой дух оборонявшихся был так высок, что когда из 15-й армии пришло послание с предложением подкреплений, офицер оперативного отдела штаба отклонил его, сказав, что «мы в них не нуждаемся».
В штабе Роммеля, в старом замке герцогов Ла Рошфуко в Ла-Рош-Гайон, царило то же бодрое настроение. Полковник Леодегард Фрейберг вспоминает, что «у всех было ощущение, что союзники будут сброшены обратно в море к концу дня». Вице-адмирал Фридрих Руге, морской адъютант Роммеля, разделял общий энтузиазм, однако он обратил внимание но одно примечательное обстоятельство: слуги и домочадцы герцога стали тихо ходить по замку и снимать со стен бесценные гобелены.
Тем временем в Англии генерал Эйзенхауэр всю ночь провел на ногах, с нетерпением знакомясь с каждым новым сообщением. Было уже 9.30 утра, и ни у кого не оставалось сомнений, что плацдарм на континенте захвачен и его удалось удержать. Хотя эта территория была небольшой, необходимости в оглашении заявления, которое генерал в одиночестве составил ровно 24 часа назад, явно не было. Учитывая возможность неудачи союзного вторжения, он написал: «В ходе наших высадок на побережье от Шербура до Гавра не удалось обеспечить необходимого плацдарма, и я отвел войска. Мое решение осуществить нападение в это время и в этом месте было основано на выводе об их наибольшей пригодности, исходя из всей имеющейся информации. Солдаты, летчики и моряки, действуя со всем мужеством и верностью долгу, сделали все, что в этой ситуации было возможно. Всю ответственность за неудачу и ошибочность, которая может быть приписана этой попытке, несу я один».
Вместо этого в 9.33 (3.33 по нью-йоркскому времени) миру было передано совсем другое сообщение. Оно гласило: «Под руководством генерала Эйзенхауэра морские силы союзников при сильной поддержке авиации сегодня утром начали высадку союзных войск на северном побережье Франции».
В 10.15 в доме Роммеля в Херлингене зазвонил телефон. На проводе был его начальник штаба генерал-майор Шпайдель. Он сообщил первую полную сводку о вторжении, которую Роммель выслушал с упавшим сердцем.
Стало очевидным, что это не был рейд типа «дьеппского». Наступил именно тот день, которого он ожидал — и о котором сказал, что это будет «самый длинный день». Роммелю, реалисту, было совершенно ясно, что, хотя бои могут продлиться еще месяцы, игра, по сути, была уже проиграна. Была лишь середина утра, но «самый длинный день» по существу уже завершился. По иронии судьбы, во время решающего сражения войны этот выдающийся немецкий военачальник оказался не на месте, и все, что Роммель мог сказать, когда Шпайдель закончил, было: «Какой глупец! Какой же я глупец!»
