Вот насчет причин высоких потерь советской авиации неизвестный автор статьи в «Заре» только частично оказался прав. Действительно, более высокое боевое мастерство германских пилотов было главным фактором, обеспечившим успехи люфтваффе на Восточном фронте. Из-за больших потерь к 1943 году в Красной армии осталось очень мало опытных летчиков. Сказывалось также превосходство немцев в тактике и их умение массировать авиацию на отдельных участках фронта, благодаря чему удавалось создавать локальное численное превосходство.
Что же касается общего численного превосходства, то такового люфтваффе над ВВС Красной армии не имели никогда. И по основным тактико-техническим данным советские самолеты в 1943 году в целом не уступали немецким (исключением являлся истребитель «фокке-вульф-190» последней модификации, превосходивший советские машины). В этом отношении, однако, соотношение на Востоке для люфтваффе было гораздо более благоприятным, чем на Западе. Не случайно в последние полтора года войны немцы использовали Восточный фронт как своеобразный учебный полигон, куда направляли после училищ молодых пилотов. Там они могли обстреляться в относительно более спокойных условиях, чтобы потом драться против гораздо более опытного и технически лучше оснащенного западного противника{514}.
Граф Генрих фон Айнзидель, летчик-истребитель, сбивший 35 советских самолетов, сравнивал действия люфтваффе на Восточном фронте с охотой на «птичек», которые, правда, в отличие от настоящей дичи, могли отстреливаться. Но это только придавало охоте спортивный азарт. Айнзидель вспоминает свой разговор со знаменитым асом Иоганнесом Штейнхофом, одержавшим 176 побед. На его замечание: «Вы должны признать, что русские не были спортсменами», Айнзидель остроумно возразил: «Что, когда загоняют зайца или тетерева, считает ли дичь это для себя «прекрасным спортом»?»{515}
Вместе с тем в статьях о военном положении присутствовали и пропагандистские клише, весьма далекие от реальности. Абсурдным выглядело в январе 1944 года утверждение, будто «германское командование сумело остаться господином положения»{516}. Столь же недостоверным было утверждение, будто «11 новых типов самолетов обеспечивают германской авиации превосходство над самолетами всех других стран»{517}. Это писалось в тот момент, когда люфтваффе все больше проигрывали англо-американской авиации битву за господство в воздушном пространстве рейха.
Поскольку согласно расовой теории национал-социалистов русские, как и большинство других славян, относились к «недочеловекам», «унтерменшам», то власовцы не считались немцами равноправными партнерами. Когда Власов попробовал говорить во время своих выступлений на оккупированных территориях, в частности, в Гатчине, о «содружестве двух великих народов, русского и немецкого»{518}, встал даже вопрос о прекращении его деятельности. Поэтому в пропаганде, пусть в мягкой форме, приходилось представлять РОА младшим партнером вермахта, утверждая, что власовской армии еще многому предстоит научиться у «старшего брата»{519}. С этой целью сотрудники «Добровольца» придумали немецкого штабс-ефрейтора Макса Зильбергорна, который в своих письмах обращался к бойцам РОА с различными советами и рекомендациями. Так, в номере от 25 июня 1944 года в письме «Гоните этого человечка!» «Зильбергорн» предостерегал русских солдат от героя немецких сатирических плакатов «Коленклау», «угольного вора» — «человека с крысиной мордочкой и вороватой походкой». «Это — символ расточительности, — говорилось в письме, — моральной нечистоплотности, стремления поживиться за счет другого… Трудно среди нас найти человека, который обладал бы всеми присущими Коленклау чертами. Но кое-что от этого субъекта можно найти, пожалуй, у многих. Недаром в одном из остроумных немецких плакатов говорится, что каждый должен взять зеркало и хорошенько посмотреть, не похож ли он хоть немножко на Коленклау. Давайте и мы с вами возьмем зеркало в руки!»
«Зильбергорн» обращался к военнослужащим РОА: «Дорогие добровольцы! Все вы, кто носит сейчас немецкую военную форму, поставили себе задачей вместе с нами довести до победного конца навязанную нам войну. Наш фюрер в одной из своих речей сказал, что последний батальон, который останется на поле боя, будет, безусловно, немецкий. Я невольно вспоминаю слова моего бывшего командира роты, обер-лейтенанта Ш., который, прощаясь с нами в Милау, произнес речь, в заключение которой сказал: «Последним батальоном, который останется на поле боя, должен быть и будет батальон немецких войск и, надеюсь, со своими соратниками — добровольцами. Я с удовольствием вспоминаю эти слова, так как уверен, что именно так и будет.
