Конечно, совершенно очевидно, что те же самые люди, которые считали его мудрецом, стали думать, что он дьявол. Он совершил величайший грех, потому что секс для людей величайший грех.
Вы такие яростные противники любви, что секс превратился для вас в величайший грех за то, что он источник жизни. Вы такие мертвые, потому-то секс и стал для вас величайшим грехом, ведь секс самое живое явление в мире. Нет нйчего столь же живого, как секс. Вы явились в мир через секс, деревья явились через секс, птицы — все проявилось благодаря сексу.
Если возможно провести какую-то параллель с Богом в этом мире, то это секс. Вот почему индуисты сделали своим символом Шивалингам. Индуисты поистине редкие люди, в мире нет никого подобного им. Надо быть очень смелым, чтобы сделать Шивалингам — половой орган Шивы — символом Божественного.
Секс — самая божественная вещь в мире. Почему же вы называете его грехом? Потому что вас самого сначала научили, что это грех. Вы совершенно забыли, что появились на свет благодаря сексу. Вы старательно скрываете тот факт, что смерть наступает тогда, когда в вас иссякает половая энергия. Жизнь — это половая энергия, пульсирующая в вас.
Мы превратились в таких смертельных врагов секса, что христиане говорят, будто Иисус рожден вовсе без секса. Как это возможно, чтобы Иисус был рожден вне секса? Как мог Иисус родиться благодаря сексу? Кто угодно рождается от секса, но только не Иисус. Именно потому, что секс так опасен, христиане утверждают, будто Иисус был рожден от Святого Духа; у Иисуса не было отца, полового сношения не произошло. Он был рожден из женского лона, не встретившегося с противоположным полом. Зачем эта бессмыслица?
Хакуина, должно быть, оскорбят так жестоко, как только возможно. Ему станет невозможно появляться в городе, просить подаяние. Люди должны будут бросать в него камни, те же самые люди, которые несли ему гирлянды из цветов, которые припадали к его стопам — все те же люди! Но это не обеспокоило Хакуина.
«Хакуин очень усердно заботился о ребенке. Он добывал молоко, пищу и все, что нужно для малыша, у соседей.
Через год молодая мать поняла, что не может больше выносить такое положение и рассказала родителям всю правду…»
Ей, должно быть, стало невыносимо видеть, как исчезает уважение, которым пользовался Хакуин, как его осыпают оскорблениями, как весь город стал против него, видеть его самого, просящего подаяние, чтобы добыть молока и еды для ребенка, и двери домов, которые захлопываются перед ним. Ей, должно быть, стаяло поистине тяжело.
«Неужели?»— сказал Мастер, охотно возвращая дитя». В несчастье или в счастье мудрец остается тем же самым. Уважаемый или оскорбляемый, он все тот же. И в жизни, и в смерти мудрец верен себе. Всякий раз он говорит одно и то же: «Неужели?».
«Неужели?» Снова недеяние. Снова он ничего не совершает, ничего не говорит, просто принимает свершившееся: «Если это так, все в порядке».
Хакуин принял на себя заботу о малыше, как если бы он действительно был его отцом. Если жизнь преподнесла вам ребенка, какое имеет значение, кто его настоящий отец? Нет никакой разницы. Ребенку нужен отец, вот и все. И Хакуин был для него гораздо более любящим отцом, чем кто-нибудь другой.
И вот прошел год, в течение которого вы с такой любовью заботились бы о малыше, что привязались к нему — привыкли к такому существованию. Даже если это и не ваш ребенок, он становится вашим. Жить с ребенком год, столько выстрадать из-за него, стольким ради него пожертвовать — возникают прочные узы, глубинная связь. Человек становится привязанным.
И когда снова пришли родители, рассказали, как все было на самом деле, попросили прощения и забрали ребенка, с какой готовностью Мастер уступил им малыша! Ничто не дрогнуло в нем, не обнаружило его привязанности. Он просто вернул ребенка, сказав: «Неужели?» — словно ничего не произошло. Весь этот год был просто сном. Сновидение исчезло, и вы проснулись.
Хакуин не утратил равновесия. Что бы ни происходило вокруг, это не повлияло на его внутреннее состояние. Внутренний покой сохранился — никакие волны и вибрации внешнего мира не проникли в него. Он остался безмолвным, словно все привиделось ему во сне^ Что бы ни случилось, он принимал это. Он не стал действующим, он остался свидетелем.
Слово «неужели?» принадлежит душе свидетельствующей, а не судящей. В нем не было ничего, кроме: «Неужели это так? Если это так, все в порядке».
Для мудреца, что бы ни случилось, все в порядке вещей, он не выбирает. А когда нет выбора, нет воды. Нет воды — отражение исчезает — нет луны.
