В армии легко прослеживались родовитость и богатство клана. Если раньше я думала, что рыцари идут в поход сами по себе и ничего кроме лошади и положенных доспехов не имеют, то сильно ошибалась. Каждый рыцарь – своеобразный Глава отряда, и в его личном пользовании находились аж три лошади: верховая, вьючная и большой боевой конь. От состояния кошелька напрямую зависело будут ли числиться за господином оруженосец и слуги и в каком количестве. Ничего удивительного, что в свой первый день я замечала лишь воинов в цветах герцога – этот отряд в армии был самым значительным. Как на одежде дюка Э, так и на вещах его вассалов, изображался один и тот же герб с поднявшимся на задние лапы львом, он же присутствовал на флаге и вымпелах, что болтались на кончиках копий.
Стоит ли говорить, что большинство воинов в армии являлись чужаками, пришедшими из другого мира? Исконные рогуведцы были представлены небольшой кучкой местной знати, присягнувшей на верность императору, солдатами попроще, в число коих входили копейщики и лучники, и обслугой, следующей за армией в обозе.
Когда я, помня поучения Ферда, с упоением описывала в хрониках значение копий в современной армии и принижала роль меча, герцог меня поправил, добавив, что каждый рыцарь имеет полный набор вооружения, куда входят не только копья, топоры и булавы, но и разновеликие мечи. «Если хронист их не видит, то это не значит, что их нет и ими не используются. При желании летописец может заглянуть в покои Их Светлости, и тот с удовольствием восполнит пробелы в знаниях».
В покои герцога я напрашиваться не спешила, поэтому верила на слово.
Однако отметила, что столь тесного общения, что случилось между нами после нападения увоха, больше не происходило. Никаких совместных завтраков, задушевных бесед или походов в ту или иную часть армии. Каждый из нас занимался своим делом. Меня не посвящали в грядущие планы, но регулярно забирали мой ящик, чтобы порыться в нем.
Я старалась писать только по существу, как заправский хронист – с указанием дат и без пространных погружений в прошлые события, но замечания герцога на полях все чаще и чаще заставляли отойти от правил.
Как, к примеру, я должна была реагировать на странный вопрос, появившийся во время обсуждения рыцарского снаряжения? Я пишу: «Мне, как невоенному человеку, трудно разобраться, чем отличается ценность пластинчатых доспехов по сравнению с кольчугой», а Их Светлость вдруг любопытствует: «Как ты себя чувствуешь? Я заметил, что сегодня мой летописец грустил и был задумчив».
Приходилось выкручиваться. Не писать же прямо, что летописец размышляет, не пора ли вернуться к плану Конда и определиться, каким способом осуществить побег. Путь к мосту свободен, никакая тварь рядом не бродит. А идти в горы с армией – чистое самоубийство. Даже если подброшу плащ на поле боя, где гарантия, что найду дорогу назад?
Вынуждена была написать, что летописец обеспокоен грядущими событиями и боится, не откусит ли неизвестная тварь ему голову. На что тут же получала ответ: «Держись за моей спиной, и ни одна тварь до тебя не доберется».
Но больше всего меня ввел в ступор монолог о мече. Речь как раз шла о деталях и размерах этого мощного оружия (с рисунком и пояснениями, сделанными герцогом), откуда я, наконец, узнала, что такое яблоко и для чего нужен двуручный меч, как вдруг обнаружила отступление, где дюк Э в поэтической форме изложил страдания меча, вдоволь напившегося крови и мечтающего заснуть в объятиях ножен.
Мой ответ был прост: «Двуручному мечу не нужны ножны. Совсем».
Я с нетерпением ждала реакции индюка Э и дождалась. Из сложенной пополам страницы выпал засушенный полевой цветок. Что это?
Я сидела и смотрела на бледно–синюю головку несчастного лютика и улыбалась, словно дура.
После непонятной выходки герцога я старалась избегать встречи с ним. Если где в гуще толпы и ловила его взгляд, то краснела так, что полыхало не только лицо, но и все тело. Хотелось нырнуть в реку и не всплывать. Пульс увеличивался до невозможного, а рот пересыхал. Спроси у меня в этот момент о чем–нибудь, и я промычала бы, точно неразумная корова. Герцог же, наоборот, играл со мной, как кот с мышкой. Нет, чтобы вызвать к себе (раньше не церемонился) и объяснить, чего от меня хочет, делал наши случайные встречи волнительными. То мимоходом задевал своей рукой мою, то вдруг оказывался стоящим за спиной, и я поворачивалась, чувствуя чужое дыхание на затылке, то наблюдал издалека, загадочно улыбаясь.
«Это уже становится неловким, – набравшись храбрости написала я, отправляя ему хроники. – Ваши взгляды и мое стеснение замечают. Неужели великий полководец хочет прославиться несвойственными мужчине чувствами к своему хронисту?»
«Великий полководец хотел бы большего, чем просто взгляды. Ему все равно, что о нем думают вассалы. Ему не все равно, как к нему относится летописец. И он не желает, чтобы решение хрониста о сближении было принято под давлением величия гения военного дела».
О, как нескромно!
