Возрождение таможенного дела в Советской России и возобновление механизма борьбы с контрабандой началось с переходом к новой экономической политике. 8 декабря 1921 года Совнарком утвердил Декрет о борьбе с контрабандой, в соответствии с которым при ВЧК была создана Центральная комиссия по борьбе с контрабандой. Аналогичные комиссии организовывались при особых отделах ВЧК при охране границ.
С 23 января 1922 года пограничная служба и борьба с контрабандой были возложены на Государственное политическое управление (ГПУ). С этого времени и на протяжении всего советского периода истории отечественной таможни борьба с контрабандой со всеми сложностями и тонкостями ее глубинной технологии все больше становилась прерогативой органов государственной безопасности. Изначально свойственные таможенной службе функции сводились лишь к обнаружению контрабанды на стадии ее перемещения через границу.
Между тем непрерывное расширение внешнеэкономической деятельности Советского государства, не прекращавшейся даже в тяжелые годы Великой Отечественной войны, приводило к усложнению задач по воспрепятствованию контрабандному ввозу-вывозу товаров, объективно ложившихся на плечи таможенников.
Сегодня, в связи с резким расширением и изменением самого механизма внешнеэкономической деятельности, масштабы и опасность контрабанды неизмеримо выросли. Значительная, если не основная, нагрузка в борьбе с ними легла на таможенные органы.
Давно назревшее противоречие было юридически разрешено в начале 90-х годов созданием и интенсивным развитием на новой основе совершенно самостоятельной российской таможенной структуры с приданными ей правоохранительными функциями (дознание, оперативно-розыскная деятельность).
Отечественная история распорядилась таким образом, что становление и развертывание остро востребованной деятельности таможенной спецслужбы происходит фактически заново. Сложность этого процесса усугубляется тем, что он протекает в условиях пока еще не сформировавшейся единой теоретической и практической модели оперативно-розыскной деятельности, не прекращающейся дискуссии между приверженцами различных концептуальных подходов к ее формированию. Но это уже отдельная тема.
В
Неделю курьер, загоняя лошадей, мчался в Петербург с мрачной вестью, с ужасом размышляя, куда его теперь сошлют.
Государыня только взглянула на письмо, коротко охнула и тяжело повалилась на руки подоспевших придворных. Часа через три ей пустили кровь. Еще пять или шесть часов дворец замирал от отчаянных криков императрицы великой державы, от рыданий женщины, потерявшей любимого человека и остававшейся в ослепительном величии. Тогда, в 1791 году, ей шел шестьдесят третий год.
По распоряжению врача ей дали снотворного. Она заснула, глядя на портрет светлейшего. Поутру в «Дневнике» ее секретаря появилась запись: «Проснулись в огорчении и в слезах… Жаловались, что не успевают приготовить людей на смену (Г. А. Потемкину. —
Горе захлестнуло ее могучий, казалось, не знавший сомнений разум. Через положенные по православной вере скорбные девять дней она скажет: «Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не продавал». Как всегда в минуты сильного душевного волнения немного путалась в русском языке. Повторяла: «Его не можно было купить». Все свои последние пять лет она проживет с этой незатухающей болью. Ее сердце, ранее отдаваемое новой родине — России и «миленькому Гришеньке», отныне заполнено только заботами о стране. А образ «мужа и первейшего друга» приобретает очертания государственного уровня.
