— Товарищ командир, происшествие! — Боец глотнул воздуха. — Зюкин старший утек!
Кривовяз вздрогнул.
— Что?! — не то спросил, не то прокричал он со злостью.
— Ночью… когда шли болотом, — пытался объяснить партизан. — Стреляли, да разве в такую темь попадешь!
Кулаки у Иннокентия Степановича сжались, косточки пальцев побелели от напряжения.
— Ротозеи! Шляпы!.. — Он выругался зло, грубо. — Кого упустили!.. Эх!..
Партизан рассказал, что Зюкина искали до утра, но не нашли.
— Прочистить немедленно весь участок, — распорядился Кривовяз, — до самой дороги к городу! Каждый куст обшарить и найти!.. Сашутка! — крикнул он. — Быстро ко мне начальника разведки!
Весь день партизаны бродили по лесу. Но поиски оказались безрезультатными: Зюкин словно в воду канул.
Приближалось время выступления. Кривовяз и начальник разведки бригады Костин сидели вдвоем на берегу озера. В воде билась, оставляя круги, крупная рыба. Нежноголубое небо было спокойно и перламутром отражалось в водах озера.
Кривовяз пососал потухшую трубку, скривился и сплюнул — в рот попала горечь. Он осторожно выбил табак, поднялся с земли и, закинув голову, всмотрелся в небо, пытаясь найти в нем хоть единое облачко.
Костин смотрел на ладную, массивную фигуру Кривовяза и любовался им. Выше среднего роста, плотный, с широким, немного скуластым лицом, он казался олицетворением силы и здоровья. Как командир Кривовяз отвечал, по мнению начальника разведки, всем необходимым требованиям. Делал он все не торопясь, взвесив и обдумав, делал так, что переделывать не приходилось. В проведении уже принятых решений был неумолим. Мог простить и часто прощал подчиненным одну ошибку, за вторую заставлял дорого расплачиваться.
— Больше некого посылать, Иннокентий Степанович, — нарушил долгое молчание начальник разведки.
— Так уж и некого? — Кривовяз вновь опустился на траву, достал кисет и начал набивать трубку.
— Вы меня не так поняли. — Костин сиял очки и протер их чистым кусочком бинта. — Именно на этот раз посылать кого-либо другого явно нецелесообразно.
Речь шла о посылке в город надежного, расторопного партизана: надо было предупредить об опасности друзей, находящихся в городе. Задание ответственное, и требовался способный исполнитель.
— Ну, и как же решим? — снова заговорил Костин, видя, что Кривовяз молчит.
— О-хо-хо… — протяжно вздохнул Иннокентий Степанович. Он снял кепку и погладил свою бритую голову. — Давай еще подумаем… На, закури!
Костин взял протянутый кисет, свернул неуклюжую цыгарку и, затянувшись, зачихал, закашлял. Он был некурящий, но когда угощал Кривовяз — не отказывался.
— Ну, если вы ни за что не хотите отпустить Сашутку, — отдышавшись, тихо произнес Костин, — есть еще одна кандидатура…
— Нет другой кандидатуры! — с досадой произнес Кривовяз и отвернулся. — Зови-ка лучше Сашутку.
Начальник разведки поднялся с земли и ушел.
…Через минуту Сашутка уже сидел против командира бригады и начальника разведки.
— Значит, ты хорошо помнишь, у кого мы ели в последний раз вареники с вишнями? — спросил Кривовяз.
— Помню отлично. Это на той улице, где была автобаза Потребсоюза.
— Правильно.
— А угощал варениками ваш родич, музыкант…
— Не музыкант, а настройщик музыкальных инструментов.
— Понятно.
— Документы у тебя будут хорошие, нарядишься под полицая… Особенно опасаться нечего.
— А я не из робких, — уверенно произнес Сашутка. Кривовяз склонился к карте, которая лежала на траве, повел пальцем.
— Выйдешь на большак, по большаку — до железной дороги, а потом опять лесом и лесом до самого города. Так ближе.
— Точно, — подтвердил Сашутка и внимательно взглянул на карту.
— Придешь к Изволину, спроси: «Когда будут вареники с вишнями?» Понял?
— Понял.
— Если будет возможность, принеси оттуда письмо. Если нет — заучи и запомни хорошенько все, что скажет Изволин. Иди одевайся, время не ждет.
Завтрак уже окончился, хозяйка молча собирала со стола посуду, но Ожогин и Грязнов не поднимались со своих мест. Андрей просматривал газеты, изредка позевывая. Вчерашнее занятие у Зорга затянулось допоздна, и Андрей чувствовал усталость. Ожогин наблюдал за хозяйкой и выжидал, когда она наконец удалится.
Непогожие дни, говорившие о приближении зимы, наводили на Никиту Родионовича грусть. Он все чаще и чаще чувствовал тоску по людям, которых недавно оставил. Тяготило неопределенное положение, в котором они оказались. Удивляло, что Юргенс не проявлял никаких признаков нервозности, хотя война шла к концу.
— Просто непонятно! — произнес уже вслух Ожогин, когда хозяйка наконец вышла из комнаты.
— Что непонятно, Никита Родионович? — спросил, не отрываясь от газеты, Грязнов.
— Почему майор Юргенс равнодушен ко всему?
— К чему?
— Армия гитлеровцев терпит поражение, а господин Юргенс спокоен. Больше того: он проявляет заботу о нас с тобой — о своих будущих кадрах, — словно никакая опасность Германии не грозит.
Грязнов внимательно посмотрел на Ожогина. Действительно, чем объяснить поведение Юргенса?
— Может быть, у немцев есть какое-нибудь секретное оружие, на которое они возлагают надежды? — нерешительно высказал свое предположение Грязнов.
