После того, как долго она так металась, плача и дрожа, и не знала, что делать, узрела она такое большое множество нечистых духов, что не только заполонили они весь дом и палату, в которой лежало мертвое тело, но и во всем городе не оказалось улицы и площади, которые не были бы полны ими. Окружив несчастную, нечистые духи старались не утешать ее, но еще больше огорчать, повторяя: «Споем этой несчастной заслуженную песнь смерти, ибо она дочь смерти и пища огня неугасимого, возлюбившая тьму, ненавистница света».
И все обратились против души моей, скрежетали на нее зубами и собственными черными ногтями терзали щеки: «Вот, нечестивая, тот народ, избранный тобою, с которым сойдешь ты для сожжения в самую глубину преисподней. Питательница раздоров, любительница распрей, зачем ты не чванишься? Почему не прелюбодействуешь резво? Почему не блудодействуешь? Где суета твоя и суетная веселость? Где смех твой неумеренный? Где смелость твоя, с которой нападала ты на многих? Что же теперь, как бывало, ты не мигаешь глазами, не топаешь ногой, не тычешь перстом, не замышляешь зла в развращенности своей?»
Испуганная этим, ничего не могла несчастная душа сделать, разве только плакать, ожидая окончательной смерти, грозившей ей от всех окруживших ее. Но тот, кто никогда не хочет бессмысленной смерти грешника, тот, кто один только может дать исцеление после смерти, Господь всемогущий, жалостливый и милосердный, сокровенным решением своим все направляющий к благу, по высокому желанию своему смягчил и эту напасть.
<p>XX</p>«…крошечная церквушка, за приоткрытой дверью которой нежно теплилась лампада. Каменная стена. Наконец, металлические ворота, легко открывшиеся перед Сифом. Вилла в саду показалась Ганелону обширной, но, видимо, такой она и была. И он увидел на портике латинские буквы:
ЛЁКУС ИН КВО…
МЕСТО, В КОТОРОМ…
Невнятный гул, отсветы ужасных пожаров, почти неразличимые шепоты отдаленной битвы, как эхо постепенно стихающего гнева, почти не докатывались сюда, в место со столь странным названием.
ЛЁКУС ИН КВО…
МЕСТО, В КОТОРОМ…
Пытаясь унять холодок, больно сжимающий томящееся, как от угроз, сердце, Ганелон сказал старику: «Теперь ты знаешь, как упорно я делаю свое дело. Терпеливо жди меня здесь у входа. Если ты уйдешь, тебя убьют латиняне. Если ты уйдешь, ты уже никогда не увидишь свою госпожу».
– А я ее увижу? – жадно спросил старик Сиф, будто он был не Триболо-Истязатель, а праведный паладин, надеющийся на встречу с Прекрасной Дамой.
– Почему ты смеешься? – спросил старик.
Ганелон не ответил. Одновременно смех и ненависть душили его.
