— Люди говорят, во время оккупации ваш дед устраивал приемы для немецких офицеров и постоянно путался с ними. Особенно часто его видели с командующим гарнизона крепости.
Наверное, речь о том веселом немце с фото, подумала Каталина. Ничего нового Альбер ей не сообщил. Она надеялась, он сможет ответить на вопрос однозначно, но сторож, похоже, знал не больше, чем любой сплетник в городе, не больше, чем чиновник в мэрии. Загвоздка в том, что Каталина ему не поверила. Такова специфика работы: журналисты умеют отличать ложь от правды не хуже полицейских. И Каталина почувствовала: Альбер что-то скрывает. Но что? И почему? Вдруг ее осенило…
— Мари! — воскликнула Каталина.
— Э?..
— Мари знает про город все на свете, верно? Она знает все о каждом, не так ли?
— Ну да. Она, конечно, много чего знает.
Каталина отметила некую натянутость в словах сторожа. И перешла в наступление:
— Держу пари, именно так. И спорим, она знает массу вещей о моем деде, которых не знает никто. Никто, за исключением, возможно, того, кому она все рассказала, кому она полностью доверяет, кого Мари считает необыкновенным человеком, только немного замкнутым… Кому-то вроде вас, Альбер.
Честный сторож взглянул на нее почти с отчаянием. Он никогда не умел лгать.
— Я не могу вам рассказать. Иначе я подведу Мари. Вам она не расскажет.
— Не расскажет, если ее попрошу я. Но может быть, она согласится, если попросите вы. Вы сделаете это для меня, Альбер?
После едва уловимой паузы последовал ответ:
— Да.
И в этот момент внезапно грянула пронзительная трель мобильного телефона, отдаваясь эхом в маленькой гостиной. Сторож сунул руку в карман, нащупывая аппарат. Каталина указала ему на стеллаж, где лежал телефон, забытый хозяином.
— Вот дырявая голова, — пробормотал сторож, вставая, чтобы взять трубку. Прежде чем нажать клавишу соединения, он взглянул на номер, высветившийся на экране — в точности как его учила Каталина. — Да, слушаю, месье Булен?.. Забыл дома. С непривычки…
«Вера не желает знать правды».
Со времен Леонардо, на протяжении почти трех веков, орден Сиона охранял потомков святого рода, не встречая на своем пути серьезных препятствий, во многом благодаря мудрости и предусмотрительности Божественного. Но все изменилось в последнее десятилетие восемнадцатого века. Франция восстала против тирании монархов, устраивавших роскошные балы в то время, когда простой народ умирал от голода. Бастилия не устояла перед натиском новой силы — объединившихся революционных низов. Была провозглашена республика, права человека закреплены в декларации.
Но утопия разрушилась. Стрела, пущенная с такой силой, пробила мишень насквозь. Начались позорные процессы и жестокие расправы с невинными людьми, восторжествовало беззаконие… За четыре коротких года, с 1789-го по 1793-й, Франция превратилась в государство, являвшееся полной противоположностью тому, чем она стремилась стать. Европа объявила войну революционному режиму; внутри страны новый порядок строился на политике насилия и устрашения, включая такие суровые меры, как смертная казнь без расследования: практически каждый мог быть заподозрен в предательстве отечества и приговорен к смерти. Франция захлебнулась в крови.
На фоне поражений в войне с иностранными державами и вооруженных мятежей внутри страны в середине 1793 года с одобрения Конвента широкие полномочия и пост председателя Комитета общественного спасения[23] получила партия якобинцев. Страсти накалились. Три дня спустя после фактического захвата власти якобинцами легендарного революционера Жана-Пола Марата убила Шарлотта Кордэ, сторонница оппозиционной партии жирондистов.
Преступление еще больше взбудоражило народ, симпатии к «пострадавшим» якобинцам достигли наивысшей точки. Появление Максимилиана Робеспьера на сцене как члена Комитета общественного спасения стало эффектным. Острый ум, хитрость и ловкость, умение манипулировать людьми способствовали его быстрому взлету. Довольно скоро он захватил лидерство в правящей партии, опираясь на поддержку других видных политиков, таких как Сен-Жюст, Кутон и Карно.
Робеспьер, фанатически преданный идее укрепления завоеваний революции и дальнейшего развития, относился к революции, как к ребенку, который должен расти, набираться сил, дышать. Панический страх перед врагами революции побудил его издать необычайно суровый закон, направленный против тех, кто только казался «подозрительным».[24] Франция превратилась в полицейское государство. Французские войска сражались на многих фронтах против Пруссии, Англии, Испании… Казалось, хуже уже быть не может. Кроме того, произошел раскол в самой партии якобинцев: и умеренные, и радикалы пытались навязать собственную политику.
