Но тут уж Сбитнев взбунтовался и, как сказал бы его начальник, революционный матрос Трепалов, просто уперся в землю рогом.
– Помилуйте, – сказал, – ваше превосходительство, как же это я могу их отпустить, пока настоящий убийца не пойман? Никак не могу! Даже разговоры такие вести мне странно. Вы меня поймите правильно, Нестор Васильевич. Я со всем уважением, но служба есть служба и есть, в конце концов, должностные обязанности.
Загорский поморщился.
– Во-первых, – сказал он, – не зовите меня превосходительством. Мы с вами заговоров против советской власти не затеваем, так что чин мой никого тут не волнует и ничего не значит. Во-вторых, убийц я вам достану, об этом можете не беспокоиться. Не знаю, когда это случится, но рано или поздно так оно и будет. А, в-третьих, относительно Пельц и графа я на вас давить, конечно, не могу. А вот Аметистов с Бурениным очень даже могут. И не только могут, но и будут. Так что я бы на вашем месте предпринял все мыслимые и немыслимые меры предосторожности.
И он, не прощаясь, направился к двери. За ним молча последовал Ганцзалин.
– То есть как это – предосторожности? – блеющим голосом спросил вслед Иван Андреевич. – Вы, я извиняюсь, угрожать мне изволите?
Загорский обернулся и посмотрел на него очень серьезно.
– Я – не изволю, – сказал он. – А вот они – наверняка.
И вышел вон. Дверь за ними закрылась, и Сбитнев не слышал, как Загорский сказал Ганцзалину:
– Ставлю сто против одного, что Аметистов возьмет его за горло.
– Возьмет, – согласился Ганзалин. – Может даже прирезать.
– Никаких сомнений. А значит, с этой минуты ты будешь постоянно следить за Сбитневым, – велел Загорский. – А когда Аметистов с Бурениным за ним явятся, тут мы их и прижмем.
Иван Андреевич Сбитнев знал про себя, что он человек не робкого десятка. Не такой, конечно, отважный, как, например, Конкин, но тоже ничего. На практике это означало, что по-настоящему он боялся только ЧК. Нет, разумеется, Сбитнев был человек здравый и много чего опасался: увольнения, служебного расследования, того, что власть большевиков продержится еще хотя бы лет пять; он побаивался новой войны и мобилизации, хотя по возрасту уже не подлежал, боялся не понравиться начальству и еще много чего. Всего даже и не перечислишь, чего именно он остерегался – даже не как сотрудник уголовного розыска, а как обычное физическое лицо. Но по-настоящему, повторяю, боялся он только одного – Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. И это при том, что высшее начальство у чекистов и у них было одно и то же – героический нарком Дзержинский. Однако, как гласит чекистская пословица, начальство начальством, а трибуналы врозь.
А как раз-таки трибуналов и расстрелов Иван Андреевич на дух не переносил. Чекисты своих же товарищей приговаривали к расстрелу за мелочь, за утаенное во время обыска золотое колечко – страшно подумать, что они могли сделать с простым муровцем. Поэтому ВЧК он боялся до дрожи в коленках, до потери сознания. А вот на остальное страха как-то не оставалось – так, небольшие опасения.
Именно поэтому Сбитнев не то что не прислушался к словам Загорского, но не придал, что ли, им должного значения. То есть, идя вечером с работы, а утром – на работу, он теперь чуть чаше оглядывался по сторонам, но это ничего не значило, это вполне могло быть оттого, что у него болела шея, и он ее так разминал. Да и помилуйте, чего бояться? Он категорически не верил в то, что два жулика – а Аметистов с Бурениным были именно, что жулики, у него на это глаз был наметанный – так вот, не верилось, что два жулика решатся убить или как-то иначе испортить жизнь работнику уголовного розыска, то есть человеку при должности и пистолете.
Поэтому, когда через пару дней зазвонил служебный телефон и знакомый голос Аметистова ласково осведомился, когда же будет отпущена гражданка Пельц, Сбитнев довольно уверенно отвечал, что ни Пельц, ни примкнувший к ней Обольянинов в обозримом будущем освобождены не будут, поскольку убийца так и не найден, а значит, подозрений с них никто не снимал.
– Как, позвольте, не найден? – удивился собеседник. – А китаец Херувим, собственноручно сознавшийся в убийстве гражданина Гуся с целью его дальнейшего ограбления – это вам не преступник?
– Гражданин Хэй, как выяснилось в ходе его допроса, не убивал и не мог убить директора треста тугоплавких металлов Бориса Семеновича Гуся, – официально ответствовал Сбитнев.
– Это вам Загорский накапал? – неожиданно злобно спросила трубка.
Сбитнев опять удивился – откуда Аметистов мог знать про Загорского, но отвечать, разумеется, не стал, сказал только, что все, касающееся убийства, относится к тайне следствия и по телефону, а тем паче в личном разговоре, разглашаться не может.
