Они ночевали в гостях у подруги, Марии. Они уже оставались у нее несколько раз. И мама Марии, Китти –
Когда мы приехали в больницу, у Джереми еще была напрасная надежда, что они ошиблись, и Частин в порядке. Китти встретила нас в коридоре и все твердила:
– Мне так жаль. Она не просыпалась.
И больше ничего.
Джереми побежал по коридору в приемный покой реанимации. Его вывели и сказали нам ждать в семейной комнате. Всем известно, что это комната, куда отправляют членов семьи умершего человека. Именно тогда Джереми понял, что ее больше нет.
Я никогда не слышала, чтобы он так кричал. Взрослый мужчина стоял на коленях и рыдал, как ребенок. Он бы смутил меня, если бы я не была с ним вместе.
Когда мы ее наконец увидели, она была мертва меньше суток, но уже не пахла Частин. Она уже пахла смертью.
Джереми задавал уйму вопросов. Все вопросы.
Правильные вопросы и мучительно правильные ответы. Причину смерти подтвердили лишь неделю спустя. Анафилактический шок.
Мы были крайне бдительны насчет ее аллергии на арахис. Неважно, куда они ехали или с кем оставались, Джереми по полчаса рассказывал все подробности и объяснял, как пользоваться «ЭпиПеном». Я всегда считала это излишней предосторожностью, поскольку нам пришлось использовать его всего лишь раз за всю ее жизнь.
Китти прекрасно знала об аллергии и убирала все орехи, когда приезжали девочки. Но она не знала, что девочки залезут посреди ночи в кладовку, наберут всяких закусок и утащат к себе в комнату. Частин было всего восемь. Поздней ночью девочки решили перекусить. По словам Харпер, они не знали, что где-то содержались орехи. Но на следующее утро, когда они встали,
Джереми прошел фазу отрицания, но он никогда не сомневался, что Частин съела арахис случайно. А я сомневалась. Я знала.
Каждый раз, когда я смотрела на Харпер, я видела ее вину. Я ждала этого долгие годы.
Но мать могла.
Разумеется, я скучала по Частин и грустила из-за ее смерти. Но в том, насколько тяжело это воспринял Джереми, было нечто неприятное. Он был опустошен. Обездвижен. Через три месяца после ее смерти я начала терять терпение. С момента ее гибели у нас был секс лишь дважды, и оба раза он даже не целовал меня с языком. Он словно был отстранен и использовал меня, чтобы снять напряжение, почувствовать себя лучше, испытать нечто другое, кроме агонии. Я хотела большего. Хотела вернуть прежнего Джереми.
Однажды ночью я попыталась. Повернулась к нему и положила руку ему на член, пока он спал. Я начала водить по нему вверх и вниз, дожидаясь, когда он затвердеет. Но тщетно. Вместо этого он убрал мою руку и сказал:
– Все в порядке, Верити. Вовсе не обязательно.
Он сказал это, словно сделал мне одолжение. Словно пытался меня утешить.
Но мне утешение было не нужно.
У меня было восемь лет, чтобы принять произошедшее. Я знала, что это произойдет – видела во сне. Я отдавала Частин всю свою любовь каждую минуту, пока она была жива, поскольку знала, что случится. Я знала, что Харпер сделает с ней нечто подобное. Хотя доказать ее причастность было невозможно. Даже если бы я попыталась, Джереми никогда бы мне не поверил. Он слишком ее любит. И никогда не поверил бы в столь ужасную вещь – что можно сделать такое с собственной сестрой-близнецом.
Отчасти я чувствовала свою ответственность. Если бы я еще раз попыталась задушить ее в младенчестве, или оставила бы рядом открытую бутылку отбеливателя, когда она была совсем маленькой, или врезалась бы пассажирским сиденьем в дерево, отстегнув ее и отключив подушку безопасности, этого всего можно было бы избежать. У меня было столько вариантов подстроить ее гибель. И ее
Если бы я остановила Харпер, Частин бы по-прежнему была с нами.
И, возможно, Джереми не был бы все время таким ужасно
Верити в гостиной. Эйприл спустила ее в лифте прямо перед вечерним уходом. Необычная перемена в распорядке, и я не уверена, что она мне нравится.
Эйприл сказала:
– Сегодня вечером она очень бодрая. Я подумала, пусть ее уложит Джереми.
Она оставила Верити перед телевизором, пристроив кресло возле дивана.
Верити смотрит «Колесо Фортуны»[3].
