Когда она осторожно завела разговор об этом с дочкой, то была готова ко всему: слезам, категоричному нежеланию уезжать и даже к тому, что Мира расскажет обо всём Венцеславу. Но, как оказалось, она плохо знала свою дочь. Выслушав торопливые, сбивчивые объяснения Арины, та негромко ответила:
– Я всё поняла, мама. Ты правильно решила. Нам давно следовало выбираться отсюда. Папа плохо поступает с другими людьми и совсем не любит ни тебя, ни Марту. Я хочу уехать с вами. Ты уже придумала, как мы убежим?
Тогда Арина не сдержала слёз и долго обнимала свою оказавшуюся такой чуткой и понимающей дочку.
В Москве Мира разговоров об отце и их прошлой жизни не заводила. Друзьям, которые у открытой и общительной девочки появились почти сразу, она говорила, что родители развелись и папа остался в Сибири, где они раньше жили, а мама вернулась в родной город. Дети, многие из которых не понаслышке знали, что такое развод родителей, лишних вопросов не задавали и в душу к Мире не лезли. Что вполне устраивало всех.
Но иногда Арине всё же казалось, что ставшей уже почти взрослой Мире не хватает рядом любящего отца. Почему-то мысль попробовать найти себе мужа, а девочкам хорошего отчима ей в эти годы даже в голову не приходила. И теперь, глядя на дочерей, так быстро и явно привязавшихся к соседу, она растерялась. Удивительнее всего было то, что она Миру и Марту прекрасно понимала. И ей самой рядом с Константином было спокойно и надёжно и хотелось, чтобы он никуда не уезжал.
Это, разумеется, было невозможно. Меньше всего Арина желала бы навязываться своему новому соседу. Поэтому и играла так старательно независимую женщину, не нуждающуюся в поддержке. Играла, и сама себя за эту игру ненавидела. Но у Константина была своя жизнь, свои проблемы. В анамнезе, как накануне выяснилось, имелась и бывшая жена с новым мужем и старым холодильником в придачу. И от этого Арина ещё сильнее боялась стать для хорошего человека, который уже дважды за короткое время очень помог им, обузой. Поэтому, поразмыслив, она решила поддерживать отношения с Константином исключительно в рамках добрососедских. На всякий случай. От греха подальше.
С дачи Соколан выехал в состоянии, которое, честно порывшись в себе, определил как влюбленно-романтическое.
– Этого только не хватало, – сердито проворчал Константин и не менее сердито ткнул пальцем в кнопку магнитолы. Быстро перещёлкав все запрограммированные радиостанции, он с неудовольствием убедился в том, что на них крутили песни исключительно про любовь. Причём совсем не к Родине. Никаких тебе берёзок или осинок, а также кустов ракиты над рекой. А сплошные охи-вздохи, муси-пуси и прочие нежности. Надув щёки и с силой выпустив сквозь сжатые губы воздух, Константин снова включил диск своей любимой «Алисы», в репертуаре которой за все годы существования группы, как хорошо известно большинству любителей рока, ни одной песни про романтические чувства не было. Что Константина в сложившихся обстоятельствах вполне устраивало. Прослушав «Дождь», «Трассу Е-95» и ещё несколько песен, Соколан слегка успокоился и к Частичкиным и их холодильнику прибыл в настроении вполне благодушном и умиротворённом.
Светлана увидела его в окно и радостно помахала. Константин помахал в ответ и с благодарностью подумал о том, как ему с ней повезло. Он всю жизнь мечтал о такой сестре. И обрёл её не совсем традиционным образом. Всем его девушкам, да и просто знакомым, осведомлённым о его отношениях со Светланой, такое положение вещей казалось странным и даже ненормальным.
Константина это очень удивляло. То есть прожить с человеком много лет, съесть не один пуд соли и расстаться врагами, ненавидя друг друга, – нормально. Напоследок отсудить у более успешного супруга или супруги львиную долю состояния – естественно. Долго делить детей, используя их в качестве спортивного снаряда «канат», – правильно. Вырывать друг другу волосы, трепать нервы, портить репутацию – в порядке вещей. А разойтись, испытывая к мужу или жене безмерную благодарность и уважение, – странно. Искренне жалеть друг друга – дико. Желать счастья – не по-людски.
В таком случае Константин предпочитал идти вразрез общепринятым нормам. И Светлану продолжал искренне любить. Как родного и очень близкого человека.
Думая об этом, он вошёл в подъезд. После солнечного двора лестница старой пятиэтажки казалась совсем тёмной. Небольшие окна были затенены разросшимися перед ними берёзами и клёнами. Константин несколько секунд постоял, привыкая к темноте, и, вдохнув знакомые запахи, стал подниматься вверх, на третий этаж. Этот подъезд был очень похож на тот, в котором они жили со Светланой и маленьким Костиком. Даже пахло здесь так же.
