Мелко порезанная колбаса (знаем-знаем, что вредно! Но иногда так хочется колбаски с кружочками жира), два яйца для яичницы-глазуньи, помидоры, хлеб с итальянскими травами. Еще было полузасохшее печенье. Кажется все, но одеваться и шлепать в ближайший гастроном категорически не хотелось.
Она наскоро приготовила обед и села за стол. Рюкзак был рядом, она с волнением достала листы и углубилась в чтение.
Вопросов все равно оставалось больше, чем ответов: каким образом этот убитый Владимир Вольф, актер театра (или не актер?), связан с этими листами, где упоминается Михаил Булгаков? Но ведь он играл в театре, носящем имя Булгакова, значит, все-таки имел. Каким образом эти листы попали к нему? И кто его убил?
Анна пришла в возбуждение. Спать не хотелось. Она посмотрела на часы. Без пяти минут одиннадцать. Можно еще позвонить Марку. Наверняка тот не спит.
Марк взял трубку сразу.
— Ну? — рыкнул он.
— Мог бы повежливее, — проворчала Анна.
— Прости, нервы. Ну, что там у тебя?
— Я нашла его! Но…
Возникла пауза.
— Да, не тяни же, — бросил Марк. — Говори, прошу тебя.
— Он мертв.
На том конце воцарилось молчание.
— Ты уверена в этом?
— Марк, — рассердилась Анна. — Я своими глазами видела труп. Мертвее не бывает.
— Вот как! — раздался свистящий шепот. — Труп. Отличная инсценировка, чтобы всех оставить в дураках. Прости. Я несу чушь. Но я просто потрясен.
— И это не все, Марк. Я нашла листы бумаги с очень интересным содержанием, и ты даже не представляешь каким. Там упоминается Булгаков. И, похоже, это чей-то дневник. Но вот какое он имеет отношение к Вольфу?
— Записки? Дневники? — Марк был по-настоящему взволнован. — Постой-постой. Я тут не один. Со мной одна американка. И она хочет с тобой поговорить.
Американка оказалась на самом деле русской эмигранткой, ее звали Екатериной Сыромятниковой, она работала над диссертацией, где упоминался Булгаков, и ей интересно все, что относится к нему.
— Эта находка просто замечательна, — сказала госпожа Сыромятникова.
— Послушай, — взял трубку Марк, — еще не поздно. Можно сказать, пионерское время. Бери такси и приезжай к нам. Машина — за мой счет.
— Я еще платежеспособна, Марк, — сказала Анна. — Ждите, скоро буду.
Русская американка, как окрестила ее Анна, оказалась милой женщиной, ее ровесницей. Все вместе они уселись в кабинете Марка, и он сразу поинтересовался:
— Не тесно? Может, перейдем в другое помещение?
— Нормально, — ответила Анна.
Пробормотав, как мантру, свое неизменное «кофе, чай, виски, ром, текила, водка?», Марк поставил перед ними водку и виски, а сам пошел варить кофе.
— Вы не представляете, как все это важно, — сказала Катя Сыромятникова. У нее были изящные руки, которые Анина бабушка называла «благородными», и грустные глаза.
Если бы только эта Анна Рыжикова знала, каких трудов ей стоило не выхватить эти листы прямо у нее из рук и не начать читать там же, разбирая уже выцветшие буквы, и как у нее в голове сразу складывался этот трагический пазл, о котором знала только она одна. И она должна была молчать, но иначе было нельзя. Не могла она никому сказать всей правды, да и не принадлежали только ей эти открывшиеся знания. И, следовательно, не могла она ими и распоряжаться по своему усмотрению.
— Итак, — он стоял и смотрел на нее, засунув руки в карманы. А она вспомнила их осеннюю встречу. И сумасшедшую золотую осень. Никогда не видела она раньше такой буйной золотистой щедрости.
— Прошло больше полугода с того момента, как мы были тут, — сказал он, словно подслушав ее мысли.
Она кивнула в знак согласия.
— Все так, и вместе с тем по-другому. Нашлись листы того самого осведомителя, который следил за Булгаковым, и нашелся актер Владимир Вольф, или, по-другому, Виктор Сокольский.
— Член нашей боевой группы. Коллега, товарищ. Он был убит. Но почему?
— Причина в том, что… — она запнулась.
— Нас убивают, — сказал он почти сердито, — ты права. Мы даже знаем, кто следующий. Дело в том, что следующий это либо я, либо Паша Линьков. Надо признать, больше из нас никого не осталось.
Несбывшееся нередко является для нас, по своим последствиям, такой же реальностью, как и то, что свершилось.
Булгаков сидел и работал над романом, но память улетала в детство и юность. Наверное, это было необходимо — вспомнить светлое время, которое уже никогда не вернется.
Летом был футбол, в зимнее время каток. Миша носился на коньках, мечтая кататься лучше всех. Но самое заветное желание стать певцом, великим певцом. Стоять на сцене и петь. И все будут слушать его и плакать, вытирая платочком слезы. Просить автографы и дарить пышные букеты. Но главное, у него будет власть над людьми. Они будут замирать, внимая пению, восторгаться, любить, смеяться. Он будет царить над ними. Станет кумиром и божеством.
