Увы, физические и нравственные уроды навязали обывателям не только стиль одежды. Все эти ялтинские афиши, призывающие посетить женскую борьбу в грязи, танцы в пене, «открытый чемпионат по стриптизу», концерты Верки Сердючки и безголосого старика-извращенца Бориса Моисеева, были порождением той борьбы в грязи и крови, что вели на необъятном пространстве бывшего Союза узколобые, брюхатые, с отвисшими до колен мошонками, с нечистой кожей и еще более грязными взглядами «предприниматели». Все нормальное, чистое, светлое, красивое вызывало у них, воров, предателей и убийц, злобу и ненависть, и им не хотелось знать, что существует другой мир, нежели тот, что видели они в своих поганых офисах, дачах и саунах. Даже книги и видеокассеты продавались на ялтинских развалах только те, что были потребны этим уродам и молоденьким проституткам, приехавшим с ними, да их бритоголовой челяди, проституткам в штанах. Прежде Ялта была золотым сном интеллигенции, теперь же «свободомыслящая интеллигенция» съезжалась сюда, чтобы прислуживать пузатым. Как подтверждение этой мысли на одной из афиш мелькнуло знакомое Звонареву имя. «Семен Кубанский corporation представляет: Фестиваль антитоталитарного кино». Ниже были изображены два обнаженных по пояс педераста, призванных, очевидно, символизировать антитоталитаризм.
Где им поселиться в Ялте, Алексей и Наташа не знали. Наташа, с младенчества ездившая с матерью по военным санаториям и по-прежнему имевшая право на скидку в них как дочь офицера, предложила купить путевки в тот самый санаторий на улице Свердлова, где она жила в 1984 году. Но здесь их даже не пропустили через проходную, поскольку заведение теперь принадлежало министерству обороны Украины. Тогда они отправились в другой санаторий, Черноморского флота, расположенный на Севастопольской улице, в западном конце набережной. Этот, судя по Андреевскому флагу на воротах и российскому триколору на главном корпусе, пока еще принадлежал России.
Здесь все решилось быстро и без проблем. За двадцать долларов в сутки им отвели комнату с туалетом, ванной и горячей водой и с лоджией, выходящей к морю (которого, правда, все равно отсюда не было видно).
В санатории все было по-старому, по-советски. Дежурные на этажах, комната отдыха с шашками, шахматами и допотопным, громоздким цветным телевизором без пульта, пыльные пальмы в углах. Даже воздух, кажется, был советским. В номере – деревянные кровати образца 70–80-х годов, просиженные кресла с деревянными подлокотниками, маленький холодильник «Саратов», радиоточка, из которой бубнили по-украински.
Здесь им предстояло начинать все заново.
Неподалеку от Судака, возле села Дачного, экскурсионный автобус миновал обнесенную бордюром площадку, на которой возвышалась мраморная стела с барельефом Крымского полуострова, помеченным тамгой – Гирейским тавром. Звонарев даже вздрогнул: памятник поразительно походил на тот, что приснился ему в кошмарном сне пятнадцатилетней давности, – в виде макета. Он оглянулся – не мираж ли это? Нет, стела по-прежнему стояла на месте, пока не скрылась за поворотом.
Так, значит, дело игумена Парфения – не сон?! Ведь это же происходило где-то здесь, между Судаком и Феодосией! Алексей и раньше нет-нет да и ловил себя на мысли, что детективная история, рассказанная ему во сне Кубанским, слишком реалистична и подробна, чтобы, при всей своей жестокости и кровавости, быть сном. Понятно, если бы он что-либо подобное когда-нибудь читал или просто слышал об этом, но он до 1984 года не то что о Таракташском деле – о крымских татарах мало что знал… Не раз впоследствии ему хотелось покопаться в библиотеках, проверить, случалось ли в действительности хоть что-то, напоминающее эту историю, но всегда он себя останавливал, видя в этом попытки неведомых чудовищ, прячущихся в подсознании, снова напасть на его сознание, как случилось некогда в Ялте. «Не гляди!» – сказал гоголевскому Хоме Бруту неведомый голос. А он посмотрел – и пропал. Много было странного в том болезненном сне, много… Взять хотя бы, что Наташу с матерью в тот день гэбэшники действительно увезли в Симферополь, а потом в Москву, как и приснилось Алексею. А пророческий образ Ялты под жовто-блакитним флагом? Но углубляться во все это было страшно.
– Что это за памятник мы проехали? – чужим, хриплым голосом спросил Звонарев у экскурсовода.
Тот как-то поморщился и ответил точно так же, как Пепеляев во сне:
– Крымским татарам, казненным в девятнадцатом веке по обвинению в убийстве православного игумена. – И, помолчав, добавил: – Установлен в прошлом году.
Звонарев откинулся на спинку кресла.
Это все было, сон был вещий, как и ялтинский сон, который лег в основу его новой повести! Но ялтинский сон говорил о действительности в образах, как и положено сну, в буквальном смысле такого в его жизни не случалось, а тут какая-то документальная повесть приснилась!
