Когда Федя проснулся, на обед идти было поздно, и лягушачья лапка вспоминалась без отвращения. Но Истомы не было, лапка на полу не валялась, о европейской культуре напоминал только том «Луцидария». Федя открыл его наугад и попал на занятную фразу о ходе времени, которую не поленился списать на длинную полоску книжной закладки:
«Время есть вещь. Вещь может сгореть — может сгореть и время. Отсюда суть: хочешь поступить так, — думай о времени поступка. Его, как вещь, можно использовать сразу, а можно отложить про запас».
Дальше шли рассуждения о круговороте жидкостей: «Лед — вода — пар — осадок — капля — струя». Автор доходил в научном вольнодумии до кошмарного описания превращений жидкости в организмах человека праведного и человека грешного. Схема получалась сложноватая. Во-первых, у грешника стадия капли отсутствовала. Слезы его были фальшивыми — стеклянными. А кровавые слезы сердца обнаруживались лишь на Страшном Суде или при вскрытии. Возникало недоразумение — всем ли грешникам будут делать вскрытие по приговору Страшного Суда?
Далее следовало разобраться в различии жидкой фракции. У праведников это были светлая кровь и сладкая слюна, у грешников — черная кровь и яды — желчь и моча. Моча праведников не упоминалась, и это казалось естественным. Невозможно было представить, например, святого угодника и чудотворца Николая отправляющим малую нужду под ствол мирликийского кедра. Автор логично перешел к анализу жидкостей ангельских созданий, но от этих опытов Федора отвлекла неуловимая фраза, мышиным хвостиком мелькнувшая в памяти: «Ее так рвет!».
Потом слова столпились, закричали все разом, стали отталкивать друг друга, и оказалось, оттого, что автор на титуле книги указан неправильный! Там было выписано киноварью имя Ансельма Кентерберийского, но в конце текста, там, где подводится итог повествованию, ясно значилось: «Во славу Божью Гонорий Отенский сей труд положил».
Федя забыл о круговороте мокрот, зацепился за подозрение, что сочетания «Во славу Божью» и «Гонорий Отенский» могли быть двумя разными переводами одного и того же «In Honoris Dei». Нет, тогда было бы «Gloria», а не «Honoris». Наверно, ранние переписчики смешали латынь со старогерманским, что-нибудь типа «In Honor Gotens»... Но тут снова из угла закричали по-русски:
«Лапка лампадная, горькая, ядная —
Три деньги, и дыхнуть не моги!».
Федор вскочил, захлопнул и спрятал в сундук труд Ансельма-Гонория и побежал во дворец, чтобы узнать, ушел Филимонов обедать домой или перекусывает на месте.
Филимонов сыскался в поварне, где он не столько ел, сколько принимал лекарственный настой малины на русской медовой жидкости. Стряпчего трясло. Казалось, он умудрился простудиться в разгар августа.
Через минуту они уже бежали в клеть царицы Анастасии, топтались у двери, препираясь, что делать с нечаянным открытием — «кошачьим пророчеством».
Наконец, было принято решение об испытании находки.
С иконостаса в клети покойной изъяли лампаду. Для опытов назначили малую каморку возле пыточной гридницы. Прохор получил поручение на ловлю мух. Сам он их, естественно, не ловил — должность не позволяла. Но за две серебряных деньги дворовые пацаны ему бы всех кремлевских тварей переловили — от вши до цепного медведя — жаль, времени не было. Горшок с насекомыми подоспел через час.
В темной каморе зажгли лампаду. Открыли горшок горлом к огню. Мухи и жуки потянулись на выход. В живых не остался никто! Несчастные насекомые выпрыгивали на волю, поднимались на крыло, но кривая их полета ломалась, и жертва науки застывала на столе кверху лапками. Пара тяжелых жуков так и не смогла выбраться из перевернутого горшка. Членистые твари застыли, просто прилипли к внутренней поверхности, будто пытались спастись. Их достали совершенно мертвыми.
Теперь предстояло подправить первоначальный замысел. Возник вопрос: не Магдалина ли подсунула царице лампаду, не она ли подливала ядовитое масло?
Пошли к Марии, спросили. Грешница побожилась детьми, что непричастна. Среди смертного ужаса возникла двусмысленная ситуация. В соседней камере, где Мария днем прощалась с сыновьями, теперь лежали пять трупов. Непосвященный мог подумать, что Мария соврала.
В этом направлении решили действовать. Мария заучивала слова для признания под пыткой.
Оставался вопрос: если не Мария, то кто?
Времени на расследование не хватало. Нужно было немедленно предъявить окончательное решение, а изобретателя лампадки отложить на потом.
Прохор Заливной вспотел на подборе свидетелей. Думные подьячие отказались, сославшись на похоронные дела. Дворцовые подьячие шарахались от Прошки уже третий день, — избегали именно похоронных дел. К монахам вовсе не подойти, — озабочены собственными епитимьями и всеобщими молебнами за упокой. Пришлось Заливному взять молоденького стрельца у Истомина и строго потребовать любого чернеца из митрополичьих палат. Прислали такого подслеповатого старца, что лучше и не придумаешь.